— Остались только мы с тобой, — сказал он, целуя ее волосы. — Только ты да я, больше никого.
Мери прикусила губу, чтобы не заговорить о Корнеле. Форбен не должен знать. Их соперничество возродится, да еще отягощенное предательством. Форбен, может, и смирился бы с тем, что она покидает его, ради того чтобы найти свою дочь, но ни за что не потерпит, чтобы она бросила его ради Корнеля. Вспомнив, как Корк договаривался встретиться с ним на Пантеллерии, она вздохнула.
— Мы потом еще поговорим обо всем этом, — прошептал Форбен. — А пока отдыхай. Как только ты встанешь на ноги, Никлаус больше ни на шаг от тебя не отойдет.
И он отстранился от нее.
— Ты куда?
— Подышать воздухом. За тобой больше не надо присматривать, Мери, а я не железный.
Ей хотелось бы стереть со своей кожи память о тюремщиках и об Эмме, но для Клода де Форбена было бы лучше, чтобы она не уступала этому искушению. И Мери безропотно позволила ему одеться и уйти. Завтра же она решит, как ей быть, обсудит с сыном свои планы. А пока она хочет есть.
Мери села на постели, спустила ноги на пол и поморщилась. Все тело у нее ныло. И голова сразу закружилась, она едва успела ухватиться за стенку. Справившись с головокружением, Мери принялась перебирать воспоминания, чтобы сориентироваться в пространстве. Она была так слаба, что на это у нее ушло довольно много времени. Когда наконец она смогла встать в темноте и ощупью добраться до вазы с фруктами, то с жадностью на них набросилась, мысленно благословляя Клода де Форбена, чьи привычки нимало не изменились. Ее это обрадовало и утешило, и в то же время вызвало протест. Нет, она не сможет жить, запертая в этой клетке.
— Найди ее! — ревела Эмма. — Переверни вверх дном всю Венецию, всю Адриатику, весь мир, если потребуется, но найди мне ее!
— Мне не придется все это проделывать, — заверил ее Габриэль. — Она, скорее всего, на корабле Форбена.
— Болван! Ничтожество! — выругалась Эмма, влепив ему пощечину.
Ею владели гнев и жестокое разочарование.
Эмма была совершенно измучена. Вот уже три дня, с тех пор как узнала о побеге Мери, она не спала, не ела, не жила. Отсутствие Мери жгло ей низ живота и сердце, как еще никогда не бывало прежде.
— Пес паршивый! — в припадке бессильной ярости вопила она. — Давай шевелись, ищи наемников, догони этого корсара, утопи его и приведи ее ко мне! Ты меня слышишь? Я хочу Мери Рид!
— А я вот хочу, чтобы вы успокоились, — вспылил Габриэль, не в силах дольше терпеть, — и знаю средство для этого.
Резко притянув Эмму к себе, он крепко поцеловал ее. Эмма так же резко его оттолкнула.
— По какому праву! — кипятилась она, осыпая его ударами.
— Ну все, хватит, — решил он, — давно пора преподать тебе другие законы.
Как ни отбивалась Эмма де Мортфонтен, собственный наемник уложил ее на диван в квартире посла и изнасиловал.
— Ты поплатишься жизнью за то, что посмел это сделать, — проговорила она намного позже губами, вспухшими от свирепых поцелуев Габриэля.
— Меня бы это удивило, — насмешливо отозвался тот, застегивая штаны.
— Почему это? — недовольно спросила она.
Он схватил ее за руку, рывком поставил на ноги и притиснул к себе.
— Потому что тебе это понравилось, хозяйка. Я посмотрю, что мне удастся сделать с твоей Мери, — прибавил он, грубо ее оттолкнув.
Эмма в полном смятении чувств рухнула на диван. Все тело у нее пылало. Никогда ни один мужчина так с ней не обращался.
Габриэль смерил ее взглядом и улыбнулся. Его улыбка показалась ей непереносимой, однако она столь же смущала ее, сколь и раздражала.
— Когда ты вернешься? — спросила Эмма.
Он не ответил.
Едва Габриэль вышел за дверь, Эмма удовлетворенно потянулась. Он был прав. Ей понравилось.
— Мама!
Мери подскочила, мгновенно проснувшись, и села на постели. Каюта была озарена радостным светом, вливавшимся сквозь большие окна. Мери только и смогла, что раскинуть руки, сердце готово было выпрыгнуть у нее из груди. Ничтожной доли секунды хватило для того, чтобы исчезли все ее сомнения, все ее страхи. Никлаус, ее мальчик, был здесь, рядом с ней. Они до боли стиснули друг друга в объятиях и принялись ненасытно целоваться.
— Капитан сказал, ты уже выздоровела.
Никлаус отодвинулся и замер, увидев, что по щекам матери льются слезы.
— Ты плачешь?
— Это я от радости, что вижу тебя.
Она не обманывала его. Ее захлестнуло непомерное счастье. В глазах Никлауса-младшего мерцали тысячи звезд, и Мери безошибочно узнавала каждое созвездие, пусть даже ее сын изменился, вырос, окреп, пусть волосы у него сильно отросли, а голос стал ниже. Его узнали ее пальцы, ее утроба, ее душа. Она снова привлекла сына к себе и сжала так, что едва не хрустнули косточки.