Кривоногий одобрительно кивнул. Никлаус-младший упорно глядел в пол.
— Можешь зайти к матери, парень, но всего на несколько минут, только взглянуть. Она спит.
Никлаус мгновенно скрылся за полотняной занавеской.
— Какие у Мери шансы выжить? — шепотом спросил Корнель. Ему необходимо было это знать.
Лицо Кривоногого приняло выражение, ясно говорившее о том, что он не питает особых иллюзий. Корнелю показалось, будто в него выстрелили в упор.
Врач похлопал его по плечу.
— Лучше вели открыть бочонки с ромом, — посоветовал он, — и пусть матросы сегодня ночью напьются. Завтра тебе и Никлаусу будет легче взглянуть в лицо действительности.
Когда Никлаус несколько минут спустя вышел из лазарета, Корнель, посмотрев на него, зажал собственную боль в единственный кулак. Никлаус-младший плакал, безнадежно глядя прямо перед собой.
24
Эмма де Мортфонтен не дрогнула под злобным взглядом Уильяма Кормака. Она знала, что он не станет поднимать шума. Только не здесь. И не сейчас.
В церкви маленького городка Чарльстон в Южной Каролине было тихо, тишину нарушали лишь голос священника, произносившего надгробное слово, да сдержанные рыдания. Как ни старалась Энн Кормак держаться с достоинством, ей трудно было у гроба матери скрыть свое горе.
Они стояли по обе стороны от священника. Отец и дочь. По крайней мере, так их воспринимали все окружающие.
Мария Бренан умерла три дня тому назад, и Эмма де Мортфонтен нимало не раскаивалась в том, что помогла ей это сделать.
— Да как вы посмели… — проскрежетал Кормак, отведя ее в сторону сразу после того, как могилу засыпали землей.
— Успокойтесь, — холодно оборвала его Эмма. — На нас смотрят. Я не хочу, чтобы кто-нибудь вообразил, будто мы — любовники. Особенно сегодня.
— Уходите отсюда, — твердо сказал он. — Уходите немедленно или, Богом клянусь, я…
— Не надо клясться, Уильям. Вы прекрасно знаете, что у вас нет возможности поступать так, как захочется.
— Это вы ее убили. Я знаю!
— Попробуйте доказать, — усмехнулась Эмма. — Вам это никогда не удастся, дорогой мой. Возьмите себя в руки. Сюда идет ваша дочь.
— Я запрещаю вам… — начал Кормак, но не договорил и в бессильной ярости прикусил губу.
Ответом на его незаконченную фразу стала лишь циничная улыбка — и Эмма де Мортфонтен тут же отвернулась к Энн.
Кудрявые рыжие волосы, треугольное личико, решительный взгляд темных глаз — совершенно очаровательная девушка…
— Энн, милая моя Энн, — заговорила Эмма исполненным скорби голосом, сжимая ее руки, — как я потрясена этой трагедией. Вам, должно быть, страшно тяжело!
— Да, я очень горюю, сударыня, — призналась Энн. — Матушка была такой великодушной, такой безупречной. И все случилось так внезапно.
— В самом деле, внезапно, — согласилась Эмма. — Но ведь вы знаете, душечка моя, что всегда можете рассчитывать на мою нежность, какое бы горе вас ни тяготило. Никогда об этом не забывайте.
Энн, не говоря ни слова, кивнула. Уильям покровительственно взял дочь под руку:
— Ну что, пойдем, дорогая моя?
Энн снова молча кивнула и пошла рядом с ним.
Эмма посторонилась, пропуская их, и с довольной улыбкой поглядела вслед. Затем, в противоположность всем остальным, для приличия медлившим у засыпанной могилы Марии Бренан, направилась к выходу и села в ожидавшую у кладбища карету.
— Домой, — приказала она Габриэлю, служившему ей кучером.
Тот захлопнул за хозяйкой дверцу и, сев на свое место, тряхнул вожжами. Упряжка тронулась с места.
С тех пор как Эмма де Мортфонтен покинула Европу, прошло пятнадцать лет.
Тогда она за несколько месяцев свернула там все свои дела, сколотив на этом состояние, благодаря которому могла безбедно прожить до конца своих дней, и, поскольку нестерпимо было думать о том, что в окрестностях Карибских островов на ее корабли могут напасть пираты, оставила себе лишь небольшую флотилию из четырех вооруженных фрегатов. Эти суда и сегодня перевозили ее товары в Европу. Эмма выкупила несколько плантаций, соседствовавших с ее собственными, то же самое, со своей стороны, сделал и Кормак. Теперь они оказались двумя самыми богатыми и могущественными плантаторами в этих местах. К ним относились уважительно и приязненно.
В первые годы Эмма вела себя осторожно, стараясь не спугнуть Энн и не пробудить у малышки воспоминаний о постигшем ее несчастье. Глубоко потрясенная девочка, которую она отдала Кормакам, мало-помалу оправилась. По словам Марии Бренан, от пережитой трагедии у нее остались лишь редкие и мимолетные кошмары, смутные ощущения, звук выстрела. Кормак сказал дочери, что на них, когда они только приехали в Чарльстон, якобы напали разбойники, и Энн в конце концов приняла эту версию. Лицо Эммы, как и облик Никлауса, стерлось из памяти ребенка, в чем похитительница очень скоро смогла убедиться. Всего три года минуло со дня трагедии, а девочка уже улыбалась ей и безбоязненно забиралась к ней на колени.