Любовь, которой окружили приемную дочь Мария Бренан и Уильям Кормак, помогла малышке исцелиться от всего. И с тех пор дня не проходило без того, чтобы Эмма не навещала Кормаков и не разговаривала с Энн.
Время шло, с каждым годом привязанность Эммы к девочке росла — ее питала тоска по Мери Рид. Эмма едва не умерла от этой тоски. Если бы у нее не было Габриэля, который помогал ей стряхнуть болезненную апатию, отчаяние и неутоленная страсть довели бы ее до безумия. Мадам не могла без него обойтись, он фактически распоряжался всем, что она имела, нисколько ради этого не поступившись своей свободой. Он сделался в куда большей степени ее хозяином, чем слугой.
С другой стороны, невинность и нежность Энн, само присутствие этой девочки пробудили в Эмме какие-то человеческие чувства. Она немного успокоилась — этому отчасти поспособствовали и секреты маркиза де Балетти. Перед тем как поджечь его дом в Венеции, люди Эммы вынесли оттуда множество склянок и записи, в которых маркиз собрал все свои познания. Эмме достаточно было хорошенько изучить их для того, чтобы воспроизвести опыты маркиза. Правда, философского камня она так и не получила, но Габриэлю удалось в конце концов убедить ее в том, что это всего лишь обман, выдумка Балетти. Зато эликсиры здоровья ни обманом, ни выдумкой не были, именно они помогали Эмме сохранять гладкую кожу: над ее обликом годы оказались не властны.
Потеряв Мери Рид, она заодно рассталась с надеждой отыскать второй нефритовый «глаз» и убрала в сундук хрустальный череп. Все равно она не могла подолгу выносить его присутствия: начинала нестерпимо болеть голова. Эмме трудно было понять, как же Балетти-то мог так часто и так надолго погружаться в созерцание черепа. Ей самой хватило нескольких недель для того, чтобы потерять к нему всякий интерес. Конечно, Эмма желала его прежде, когда он был вне досягаемости, но теперь, когда могла вволю им натешиться, ничего особенного в этой хрустальной безделке не находила.
Эмма вела дела, грациозно порхая между Чарльстоном и Кубой — по крайней мере раз в год она ездила в Гавану, чтобы присмотреть за своими табачными плантациями. Все остальное время она проводила за развлечениями или исполнением светских обязанностей. Как буржуа, так и дворяне в факториях были охочи до того и другого. Там устраивали маленькие дворы имени королевы Анны. Роль политических и светских центров исполняли дома местных правителей. Эмму приглашали на все обеды, концерты, балы или игры, и Кормаки тоже были везде желанными гостями.
Однако в последнее время всего этого ей уже не хватало. И виной тому была Энн. Подрастая и превращаясь в женщину, она начала проявлять характер, все больше напоминавший Эмме нрав Мери Рид.
Кормака, который проявлял себя по отношению к дочери властным, но справедливым, и не терпел ни малейших нарушений дисциплины, нередко возмущало поведение дочери. Энн получила самое лучшее воспитание и образование, какое только возможно, — за ее занятиями строго следила Эмма, она лично проверяла заданные девочке уроки, несмотря на то что у Уильяма это вызывало раздражение.
— Вы что, считаете, будто я не способен воспитывать собственную дочь? — как-то, не выдержав, вспылил он.
— Она стала вашей дочерью лишь потому, что мне так заблагорассудилось. Никогда не забывайте об этом, — вынуждая его замолчать, ответила Эмма.
И Кормак действительно больше не посмел об этом заговаривать.
Но вот неделю тому назад все рухнуло. Из-за одной сцены.
Эмма пришла к Кормакам немного раньше назначенного времени — по средам она непременно у них обедала. Слуга провел ее в маленькую гостиную. Услышав яростные выкрики Кормака, гостья не смогла справиться с любопытством и без приглашения явилась в кабинет хозяина дома.
От неожиданности у нее перехватило дыхание. Впрочем, и Кормак, увидев Эмму, замер, прервав на полуслове гневную тираду. Эмме на мгновение показалось, будто она видит перед собой Мери — тех времен, когда та была Мери Оливером, ее личным секретарем.
Энн, в одежде лакея, с перехваченными кожаным шнурком длинными волосами, свирепо глядела на отца и стойко держалась под напором его ярости. Мария Бренан, дрожащая и потерянная, тихо плакала, бессильно упав на диван.