— Ну, так что же случилось, дорогой Уильям, — наконец-то смогла с трудом выговорить Эмма охрипшим голосом, — отчего вы вспылили, да так, что весь дом ходуном ходит?
— А вас не учили стучаться? — вместо ответа рявкнул Кормак.
Эмма не обратила внимания на его слова. Только затворила дверь, чтобы скрыть эту ссору от жадных взглядов челяди.
— Для чего вы нарядились в столь неуместный костюм? — обратилась она к Энн. — Сейчас ведь нет никакого карнавала.
Одного упоминания об этом оказалось достаточно для того, чтобы плотно стиснутые губы Кормака разжались, выплеснув новую порцию гнева.
— Вот именно! — снова обрушился он на дочь. — К чему этот гротеск?! Ты выглядишь не просто нелепо, но и недостойно твоего положения в обществе!
— Уильям, может быть, вместо того чтобы вопить, вы дадите ей возможность ответить, хоть что-то объяснить? — перебила его Эмма с насмешливой улыбкой на губах.
— Можно подумать, подобную распущенность можно хоть чем-то объяснить, — сердито проворчал он.
Эмма приблизилась к Энн, благоразумно и вместе с тем неприступно молчавшей.
— Что вы можете сказать в свою защиту, Энн? — спросила она, приподняв подбородок девушки.
На мгновение взгляд рыжеволосой красавицы показался ей настолько похожим на взгляд Мери, пробудил такую тоску, что еще немного — и она впилась бы губами в нежный рот, утоляя все ту же многолетнюю жажду.
— Мне хотелось поглядеть на корабли, — призналась Энн. — Папа никогда не берет меня с собой.
— Порт не место для девушки твоего круга! — взорвался Кормак.
— Какое мне дело до моего круга, если из-за него я не могу делать то, что мне нравится!
Пощечину дерзкой девчонке влепила Эмма, ближе всех к ней стоявшая.
— Я могу понять ваше томление, но никак не вашу дерзость, — резко сказала она.
— Что вы можете знать о моем томлении? — с вызовом и обидой бросила в ответ Энн.
Ее щека загорелась от второй пощечины. Тем не менее отпор скорее смутил, чем возмутил Эмму.
— Иди в свою комнату, — прошипел Кормак, — и чтобы к обеду вышла в пристойном виде.
Энн не заставила его повторять приказ дважды.
Едва дверь за дочерью закрылась, Кормак обрушился на Эмму.
— Больше никогда не влезайте между ней и мной! — прорычал он, побагровев от злости.
— Мне не пришлось бы это делать, если бы вы не были так непреклонны. Что вам, жалко позволить девочке немного развлечься?
— Выйдет замуж — вот тогда пусть и развлекается как хочет! А пока что я не желаю, чтобы она марала имя, которое я ей дал!
— А вы-то, по-вашему, делаете честь этому славному имени? Да вы сгнили бы в тюрьме, если бы я вас оттуда не вытащила!
— Перед тем постаравшись меня туда упрятать!
Мария Бренан рывком вскочила, растрепанная и заплаканная.
— Хватит! — завопила она. — Прекратите!
Взглянув на огорченную жену, Кормак мгновенно утих. Он был по-прежнему беспредельно в нее влюблен.
— Успокойся, — нашептывал он на ухо Марии, ведя ее к дивану и усаживая.
Жена, рыдая, бросилась в его объятия.
— Я больше так не могу, я устала от вопросов, которые она задает, — всхлипывала она. — И еще эти ее новые причуды. Я перестала ее понимать.
— Что за вопросы и что за новые причуды? — удивилась Эмма.
— Это не прекращается вот уже несколько недель. Началось все с подвески. Той, которая была у нее на шее, когда вы ее к нам привели.
— Помолчи, — строго приказал Кормак, отчего несчастная Мария еще сильнее затряслась.
Эмма в приливе бешенства сжала кулаки.
— Почему она должна молчать? Вы в своем уме, дорогой? Я требую, чтобы мне рассказали. Кто-кто, а уж я имею право знать!
— Это право вы давным-давно утратили.
— А вот тут вы заблуждаетесь. В любой момент я могу вытащить на свет правду.
— Какую еще правду? — усмехнулся Кормак.
— Никто не поручал мне заботиться об Энн, — продолжала между тем Эмма. — Она была похищена, и очень легко доказать, что похитителями были вы с Марией.
Мария Бренан посмотрела на нее так, словно увидела перед собой сатану. Кормак смертельно побледнел.
— Ну вот, а теперь, когда вы успокоились, — с жестокой насмешкой проговорила Эмма, — расскажите до конца то, что вы от меня скрыли.
— И тогда вы оставите нас в покое? — простонала Мария Бренан.
Эмма склонилась над ней:
— Оставлю. До тех пор пока вы будете мне верны, милочка. И при единственном условии: вы никогда — ни тот, ни другая — не забудете, чем мне обязаны.