— И в самом деле, очень давно. Я не помню этих событий. Впрочем, и других тоже. От тех времен у меня осталась лишь эта маска, да еще беспредельная мука. Виной тому — женщина. Женщина, которая меня покинула. Во всяком случае, я так думал.
У Мери дрогнула рука. Она попыталась справиться с собой и, когда Никлаус-младший ее окликнул, с облегчением повернулась к сыну, избегая этого пронизывающего, нестерпимого взгляда.
— Он сказал правду. В трюме только трава. Кроме еды и воды, поживиться нечем.
— Нам предстоит еще долгий путь до Венеции, — продолжал незнакомец, словно отвечая на ее мысли. — Осталась ли в вас хоть капля человечности, Мария, или вы утратили ее окончательно, когда покинули меня?
Откуда-то из самых глубин поднялся всхлип. Мери заглушила его и вновь повернулась к незнакомцу, готовая встретиться лицом к лицу с истиной, которую она предчувствовала с той минуты, как он появился на палубе, хотя и не хотела признавать.
— Только один человек так меня называл, но он погиб во время пожара, — севшим от волнения голосом прошептала она.
— Вы в этом убедились? — Голос дрогнул и прозвучал скрипуче, словно ненастроенная струна.
— Я поверила в то, что мне сказали. Никто не мог бы уцелеть в таком огне. Для этого надо быть…
— Бессмертным, Мария?
Она кивнула и, обессиленная, прислонилась к фальшборту, сдавшись и опустив пистолет.
На средней палубе суетились, перетаскивая бочки. Никлаус отдавал распоряжения, не замечая ее терзаний. Капитан Кальви незаметно удалился.
— Посмотри на меня, Мария, — потребовал голос. — Посмотри, какую цену мне пришлось заплатить, и отвергни меня. Отвергни меня, чтобы я смог наконец тебя забыть.
Его рука потянулась к маске и сдернула ее. Но вместо того чтобы в ужасе отпрянуть при виде чудовищных шрамов, изуродовавших лицо маркиза де Балетти, Мери выронила оружие и заплакала.
Уильям Кормак испытал несказанное облегчение, увидев, в какой ярости Эмма. С тех пор как ему сообщили об исчезновении Энн, он все время опасался худшего. И даже раньше — с тех пор как узнал, что Эмма отыскала ее след. Кормаку было известно, каким образом. Габриэль подкупил его доверенное лицо — мистера Блада, поставив беднягу в трудное положение: этот дурень крупно проигрался, наделал долгов, и слуга Эммы предложил ему списать долг в обмен на небольшую услугу, пригрозив, в случае если должник не согласится ее оказать, «потревожить» его семью. Угроза заставила господина Блада перечеркнуть пятнадцать лет безупречной службы. Уильям Кормак не пожелал слушать его оправданий и немедленно прогнал, взбешенный тем, что ситуация опять вышла из-под его контроля. К тому же вина отчасти лежала и на нем самом. Кормак проклинал себя за то, что не заметил ярости брата того раба, которого Энн столкнула с дерева. В тот же вечер, горя жаждой мщения, тот привел обессиленную и оставленную в одиночестве после наказания девушку в полное бесчувствие и надругался над ней. Кормак об этом узнал случайно. И был тогда — от сознания, что из-за этого Энн едва не умерла, — на грани самоубийства.
Он все еще не пришел в себя к тому времени, как Эмма, гордая своим открытием, заставила его подписать разрешение посетить Энн.
— У вас нет выбора, Кормак. Я могла бы потребовать, чтобы ее выпустили из монастыря, но я предпочитаю, чтобы за ней присматривали другие люди, не вы.
— А если я откажусь?
— Монастырские стены не так высоки и не так строго охраняются, чтобы помешать мне. Я увезу девочку. А тогда, дорогой мой, как ни старайтесь, сколько ни лейте слез, вам больше никогда ее не увидеть. И радуйтесь тому, что я простила вам вашу самонадеянность.
Он уступил, но устроил все так, чтобы Эмма не смогла исполнить свое намерение. Отсюда и поспешное решение выдать Энн замуж за сына ближайшего соседа: с того самого вечера у губернатора юноша был от нее без ума.
Кормак думал, что Эмма расстроила и новый план, но она была в бешенстве, яростно стучала каблуками по наборному паркету.
— Если вы меня обманули, Кормак, клянусь, на этот раз я буду безжалостна!
— Я вас не обманываю. Если вы не имеете отношения к исчезновению Энн, значит, ей не потребовалось посторонней помощи для того, чтобы сбежать из монастыря. Пока у меня нет от нее никаких известий, но, если хотите знать, я надеюсь, что их и не будет.
Эмма замерла на месте, побледнев до синевы:
— Почему же?
— Потому что отсутствие известий означало бы, что моя дочь обрела память и вернула себе свободу. Как ни больно мне ее терять, лучше так, чем знать, что она с вами.