Корнель улыбнулся и продолжил:
— У нас даже пари стали держать, убьют меня или нет, скоро ли убьют, есть ли надежда выжить… Но я выжил и теперь, как и любой другой моряк, как и прежде, могу взобраться на мачту или проверить паруса — то есть исполнять обязанности марсового.
— А-а-а, вот почему все тебя так уважают…
— Да, верно, меня уважают все, в том числе и Форбен, который прекрасно знает, что я и жизнь бы отдал, чтобы защитить его, а потому от всего сердца одарил меня своей дружбой и доверием.
— Но он мог бы назначить тебя офицером, — заметила Мери.
— Разумеется, только для этого мне пришлось бы пожертвовать своей свободой, а если есть на свете одна вещь, которой я никогда не смог бы принять, то это зависимость от приказов короля, ведь он и не нюхал моря!
— Разве же не Форбен командует своими офицерами? — удивилась девушка.
— Он командир только на своем корабле. И, оставаясь матросом, я могу повсюду следовать за своим капитаном, между тем как морские офицеры не привязаны ни к человеку, ни к судну, у них есть миссия, служебный долг, и они не имеют права отказаться исполнять его.
— Да, понимаю… И понимаю, как можно искренне любить эту жизнь, да и Клода де Форбена…
Корнель кивнул, удивившись, что почувствовал при словах Мери укол ревности.
Когда все свечи в скромном жилище матери Корнеля погасли, а сама она погрузилась в сон, матрос проводил Мери к дому своего капитана, чтобы вернуться за ней перед рассветом. Думая при этом, что в случае, если Форбен и эту девушку бросит, как бросал других, он сам воспользуется этим без всяких колебаний.
По ночам, рядом с капитаном «Жемчужины», Мери испытывала такое же возбуждение, как днями на ее борту, и ей открывалось, кажется, не меньше шансов пережить небывалые приключения, чем в открытом море, куда отныне она только и мечтала выйти. Не привыкшая отступать от однажды принятого решения, теперь она отложила в долгий ящик, если не навсегда, намерение связаться с Эммой, извиниться за свое поведение и возобновить отношения с ненавистным дядюшкой ради того, чтобы разобраться с наследством. Несмотря на все надежды, несмотря на нежность к Эмме, которую Мери временами все-таки и сейчас ощущала более или менее остро, она довольно скоро призналась самой себе, что не скучает по ней и не чувствует, что ей не хватает возлюбленной. Так, словно Эмма оказалась всего лишь одним из этапов ее жизни. Ступенькой, чтобы подняться вверх. Лекарством, чтобы притупить боль потери. Мери испытывала по отношению к Эмме благодарность, но была достаточно трезва и объективна, чтобы видеть мадам де Мортфонтен такой, какова она на самом деле: способной проявить доброту к тем, кто ей интересен, но в равной степени — жестокость, если того потребуют ее честолюбие и ее планы. Пусть только запахнет малейшей выгодой, и Эмма — в этом можно было не сомневаться! — скорее станет служить Тобиасу Риду, чем защищать «свою любимую» Мери.
Впрочем, наутро после первой ночи любви Форбен, сидя за столом вместе с Мери и вкушая обильный завтрак, подкрепил, сам того не зная, смутные ощущения подруги.
— Я хорошо знал Жана де Мортфонтена, — начал он свой рассказ. — Жан родом из Марселя, как и я сам. Мальчишкой я уже мечтал об открытом море, и его отец, судовладелец, казался мне волшебником, способным осуществить мою мечту. Мы с Жаном одногодки и часто играли вместе. Когда его отец умер, он унаследовал дело, а я в это время нанялся во флот, и мы потеряли друг друга из виду. Надолго. Даже и не знаю, где и как он познакомился с этой англичанкой, почему решил на ней жениться, — прибавил Форбен, намазывая масло на большой ломоть поджаристого хлеба. — Он представил мне жену в Версале, где мы случайно встретились. И сообщил, что из-за бесконечных войн, которые ведет Франция, торговля на юге стала невыгодной, а потому он продал там свое дело и обосновался в Лондоне: дескать, по ту сторону Ла-Манша денег он зарабатывает куда больше. И я тут же сообразил, что дражайшая супруга сильно повлияла на его взгляды.
— А меня это ничуть не удивляет, — заявила Мери, доедая простоквашу. — Эмма никогда не скрывала, во всяком случае, от меня, что страшно честолюбива и что вышла замуж только для того, чтобы заполучить титул и состояние.
Форбен кивнул, явно довольный тем, что его интуиция сработала верно, и добавил:
— Признаюсь совершенно искренне, что меня всегда тянуло к красивым женщинам, а эта ведь очень красива, куда красивее других, но ее способ жить, действовать, выглядеть… понимаешь, я чувствую фальшь… она меня раздражает, эта твоя Эмма… рядом с ней — как под угрозой неведомой опасности… Понятия не имею, от чего умер Жан, но я не удивился бы, узнав, что она тут замешана. Так же, впрочем, как не удивился, узнав, что она шпионка. Берегись ее! Держись от нее подальше! У этой женщины тысяча обличий, и единственное, что роднит эти обличья — способность к предательству.