— Но вы же там могли сгнить живьем! — воскликнула Мери. — А как вас освободили?
— Освободили! — рассмеялся Форбен. — Как же, освободили нас! На это нечего было и надеяться. Мы сбежали, и нам помог в этом один родственник Жана Бара. Он принес напильник — и с решетками на окошке было покончено.
— Очень любезно с его, родственника этого, стороны… — заметила Мери, подкатываясь котенком под бочок к любовнику.
Она просто обожала такие минуты — после любви, когда они были… как соучастники чего-то, как заговорщики. Форбен нежно поцеловал ее в лоб, потом продолжил, счастливый тем интересом, какой девушка проявляла к его историям.
— Все это оказалось не так уж просто… Сам-то Бар говорил, что мы не думаем о последствиях, считал побег предприятием безрассудным и надеялся, сидя за решеткой, дождаться, пока король заплатит выкуп, назначенный за наше освобождение. А я… я, конечно, верил его величеству, но вот веры в наших тюремщиков, которым было бы куда приятнее, чтоб мы сдохли, чем наоборот, мне явно не хватало. Мы спорили, спорили, и в конце концов я ему пригрозил: будешь, мол, объяснять, куда я делся, нашей страже… И у него не стало выбора…
— Бесился, небось, да?
— Без этого не обошлось, — усмехнулся Форбен. — Тем более что я был ранен в плечо, не мог ему помогать, и, когда мы раздобыли лодку и сели в нее, ему пришлось одному грести от Плимута до Дюнкерка!
Мери прыснула:
— Теперь я лучше понимаю, чего вы не поделили! Объяснил причину!
— Нет, ты еще не все понимаешь. Ты не представляешь, до какой степени низости наше соперничество довело Бара, — помрачнел капитан. — Он на меня злился, но присматривался ко мне и сумел извлечь для себя выгоду, пользуясь тем, что природа наградила меня гордыней. И он знал, что для меня честь превыше всего, важнее любой добродетели, и что я лучше умру, чем стану просить о чем-то. А я надеялся, что когда он предстанет перед его величеством и министром, то поведет себя как честный, порядочный человек (я же все-таки в душе-то считал его таковым!) и признает как собственную тактическую ошибку, так и проявленную мной отвагу, благодаря которой королевская казна осталась в целости и неприкосновенности. Ничуть не бывало! Он даже не подумал поступить так, он сказал, что нам не повезло, и присвоил себе инициативу побега…
— И ты промолчал!!! — Мери была вне себя от ярости.
Форбен крепче прижал к себе подругу. Лежа на спине в кровати с задернутым пологом, он чувствовал у себя под боком горячее тело Мери, ноги их переплелись, он наслаждался ощущением того, как страстно она ему сочувствует, как трепещет, всем своим существом отзываясь на его рассказ, — он любил это ощущение точно так же, как любил ее смех, ее подзадоривающий взгляд исподлобья… День ото дня он ощущал все большую близость с нею и все сильнее в нее влюблялся.
И все-таки он подавил в себе новую волну желания, завершая рассказ:
— Мне было не положено вмешиваться по рангу, да и мои принципы не позволили бы мне вмешаться. Между тем слова Бара никаким сомнениям при дворе не подвергались, и наши дороги разошлись. Дальше он проявлял все большую дерзость и отвагу, чтобы подтвердить свою ложь и не потерять расположения короля, а заодно и все большую жестокость, ну и стал героем, мужество которого затмило мое… А знаешь, я не сержусь на него за это, — добавил Форбен. — Двор переменчив, а мой темперамент мало подходит для его игр. У меня слишком цельная натура и чересчур много гордости, и я способен закусить удила и оскорбить тех, кому должен хранить верность и беспрекословно повиноваться. Бар куда хитрее. Он умеет — ради карьеры — отстраниться, подняться над ситуацией. Увы, в этом мире далеко не всё решают поступки, и уметь казаться порою важнее, чем быть… Тогда как на самом деле признательности заслуживают одни только результаты дела, которое ты делаешь.
Эти слова Мери тоже сохранила в тайной кладовке своей памяти, после чего позволила наконец чувственному порыву капитана осуществиться, и их затопила волна страсти.
Когда они наконец все-таки оделись, Форбен, чувствуя, что близость разлуки не мешает им обоим все глубже погружаться в непривычное состояние сумасшедшей влюбленности, горестно заявил:
— Я женат на океанской волне, Мери… И эта любовь слишком цельная и слишком моя, чтобы я мог ее делить даже с тобой. Не надо отдавать мне душу! Я как ветер — непостоянный, легкомысленный, то тихий, то громовой, порой ласковый, порой невыносимый… И я люблю свободу, поэтому способен лишь на короткую стоянку в порту, не больше того…