— Го-о-отовсь! Огонь! — закричал артиллерийский офицер, когда Мери спешила к трапу, ведущему на открытый воздух.
А когда добралась до верхней палубы, ей показалось, будто ее окликнули. Поколебалась минутку, но все-таки оглянулась.
— Иди-ка сюда!
— Я, что ли?
— Ты-ты!
Подзывал старший по званию, надо было вернуться. Подошла.
— Умеешь с этим обращаться?
Мери кивнула, только в этот момент сообразив, что ей придется заменить помощника канонира, погибшего при откате пушки — ему разнесло череп, и бедняга лежал теперь головой, а вернее, тем, что от нее осталось, в луже крови.
— Меня ждут, — попробовала отговориться Мери. — Мне пора заступать на вахту.
— Ничего, сейчас освободишься от вахты. Это приказ! — рявкнул артиллерист.
Пришлось подчиниться. Мери взяла тяжелый холщовый картуз, засыпала из него порох в предназначенное для этого отверстие, поспешно зарядила пушку ядром, подкатила ее по направляющим поближе, чтобы дульная часть ствола выставилась в портик, запалила фитиль, отступила, пока огонек, потрескивая, бежал по нему, и — с нескрываемым восторгом — стала ждать результата своей работы. Когда ядро достигло цели, ей показалось, будто у нее живот разорвало. Она опять поспешила заряжать. И заряжала снова и снова, чтобы снова и снова насладиться войной и насилием, совершаемыми ею самой, недовольная только тем, что целых полтора года провела на борту без настоящего дела…
Два месяца спустя они встали на якорь во Фландрии: весна проявляла себя бурными ливнями, и корабль не был готов к такому бесчинству природы. Шоувел разрешил привести на борт девиц, за ними на берег отправилась большая шлюпка. Как обычно в таких случаях, вскоре добрых три десятка шлюх расползлись по батарее. И началось…
Мери отправилась на ют, чтобы побыть в тишине и покое. Сразу нахлынули воспоминания. Однако двор, король Яков, Форбен, Эмма, Тобиас, даже Корнель с их кладом — все это показалось ей сейчас таким далеким… На корабле Шоувела она в конце концов покорилась судьбе — уж слишком много времени утекло, чтобы жить прошлым, пусть даже иногда память и желание дают о себе знать. Нет, лучше уж не думать…
Она устроилась с трубкой у шеренги палубных орудий и стала пускать дым колечками: голова пустая, тело усталое… Подошли, хихикая, трое пьяных беззубых матросов. Мери не любила эту троицу: матросня уже не в первый раз преследовала ее, подглядывала за ней, — и инстинктивно приготовилась к обороне. Для начала потихоньку, сделав вид, будто почесывает лодыжку, вытянула подвязанный к ноге кинжал, — с ним она по-прежнему не расставалась, — затем, все так же незаметно, просунула оружие в левый рукав бушлата, зажала рукоятку в кулаке. Решив, что занимает достаточно удобную для отпора в случае нападения позицию, она полуопустила веки, давая понять, что не склонна к разговорам.
— Эй, Рид, ты что недотрогу-то из себя корчишь? — издевательским тоном спросил первый матрос. — Или не нашел себе щелки по вкусу?
Мери не шевельнулась. Интуиция ее не подвела — эти парни искали в лучшем случае перебранки.
— А может, у мадам кое-где болит? — подхватил другой, явно принимая Мери за педераста. — Не смущайте ее! Лучше…
Мери приоткрыла один глаз и буркнула:
— Лучше шли бы вы трахаться, чем языками-то чесать!
Ответом стал свист, поддержанный сальными смешками.
— Ой, глядите, да он по-мужски лопотать пыжится! Ай да малыш!
— Сейчас я вам покажу малыша! — не выдержала Мери, вскочила на ноги и приняла угрожающую позу, правда, не вынимая пока кинжала из своего тайника.
Но прежде чем она успела достать оружие, матросы, перемигнувшись, набросились на нее, и стало понятно, что нападение готовилось долго и тщательно. В несколько секунд, пользуясь своим численным преимуществом, силой и решимостью, они повалили жертву на палубу, перевернули на живот и принялись стаскивать с нее штаны. Кричать и звать на помощь Мери не могла: грубой ладонью ей зажали рот, — она отчаянно сопротивлялась, извиваясь ужом, но все усилия оказались напрасны. Зато стоило нападавшим добиться своего, они на мгновение оцепенели.
— Боже праведный! — пролепетал наконец первый. — Это ж баба!
Перевернули на спину, убедились окончательно в том, что не ошиблись, и опять замерли, пораженные открытием. Мери, с губ которой руку убрали, поняла, что ее спасение — в хитрости.