Поток завлеченных в армию хитрыми уловками, — а новобранцы стекались в казарму целый день до вечера, — показался Мери бесконечным. Часовые бдительно следили, чтобы никто не смог убежать.
Ночью, когда в дортуаре погасили огни, Мери воспользовалась темнотой, чтобы переодеться, после чего мгновенно заснула.
25
В Шато-Бреда Мери оказалась через неделю — после бестолкового похода, в котором ей удалось познакомиться ближе с товарищами по несчастью, а с семью из них, приписанными в качестве кадетов к тому же полку, куда мобилизовали и ее, даже заключить нечто вроде дружеского союза.
Среди них были Том, который все время плакал из-за того, что не отпразднует свое тринадцатилетие; Йоост, маскировавший с высоты своих четырнадцати лет неприличный, как он считал, для его возраста страх безудержным хвастовством; Геррит, бормотавший что-то по-фламандски и не желавший сближаться с кем-либо; Якоб и Карл, представлявшие себе театр военных действий как огромную площадку для игр; Йорис, неустанно твердивший, что его выкрали ночью из родительского дома, прямо из постели, и наконец, Маартен, семнадцати лет, уже прошедший, как и сама Мери, крещение кровью.
С ним Мери сразу и подружилась больше всех. Вербовщики вытащили парнишку из тюрьмы, где он томился уже три месяца, обвиненный в убийстве именитого горожанина, у которого служил. Ему предложили на выбор — войну или веревку. Он выбрал войну.
Когда Мери спросила, за что он убил того человека, Маартен ответил:
— Не нравилось, что он мне приказывает. Чем он лучше меня? — и добавил, неприязненно покосившись в сторону их спутников, в ужасе отшатнувшихся: — Ну и нечего тут ко мне приставать!
Йоост, единственный из них, все-таки подошел поближе — решив, наверное, что приятнее находиться в команде нападающих, чем в компании угнетенных.
— А ты, Рид, откуда взялся?
— Был заряжающим на корабле сэра Шоувела, — ответила Мери. — И еще я отлично владею шпагой и пистолетом.
— И чего, дезертировал оттуда, с корабля, что ли?
— Ну да — убив двух матросов, которые пытались меня изнасиловать, — призналась она спокойно и даже заговорщически подмигнула новому приятелю.
С этой минуты Маартен и Мери стали неразлучны. А из Бреды пришлось выступать в новый поход спустя всего несколько дней после прибытия — так что они даже и не увидели, что, собственно, представляет собой этот город.
Мери не слишком нуждалась в том, чтобы ей разъясняли тактику военных действий. В точности так же, как когда-то на «Жемчужине», инстинкт и любовь к битве как таковой сразу повели ее в верном направлении. Она упивалась первой стычкой, и возбуждение ее росло по мере того, как солдаты продвигались вперед по равнине, где их мундиров виднелось ровно столько же, сколько и вражеских, и где противник занял точно такую же позицию, готовясь к бою.
Руки Тома с зажатыми в них барабанными палочками, дрожали, по щекам у него текли слезы. Мери поняла, что даже до конца этого дня мальчонке не дотянуть, уж слишком хорошо ей было известно: тот, кто струхнет, кому не хватит мужества и отваги, выжить не сможет. Тем не менее она принялась подбадривать братишку-солдатика, склонять к тому, чтобы он смело шел вперед, убеждать, что победителями всегда становятся те, кто действует, двигается. Но Том и не подумал отвечать, не поблагодарил за советы — он начал молиться, и Мери оставила попытки.
Ей определили место в авангарде, состоявшем из трех шеренг стрелков, и сердце ее забилось так отчаянно, будто хотело выскочить из груди. Тактика боя была простейшая: сначала эти три первых ряда опускались на колени лицом к неприятелю, затем шеренги поочередно — с первой по третью — поднимались, вскидывали оружие, стреляли, отступали назад, позволяя следующему ряду выйти вперед, а сами прятались за спинами стрелявших и перезаряжали мушкеты. Так повторялось еще дважды, пока первые не вернутся на свое место.
Неприятель у них на глазах делал то же самое.
Кто раньше пробьет брешь в строе врага, тот и позволит своей кавалерии проникнуть внутрь вражеских рядов. Пушки, с одной стороны и с другой, помогают пехоте, а когда дело идет к рукопашной, последняя надежда защитить свою жизнь — граната, потом уже ничего не остается, потом жизнь висит уже просто на ниточке длиной со шпагу…