– Теперь ты – один из Дикой Охоты, – на удивление мрачно произнес Гвин. – Вставай и иди с нами.
Поначалу Кьеран держался особняком. Хотя, изгнав его в Охоту, его лишили титула принца, он сохранил высокомерие, свойственное особам королевской крови, и другим это было не по нраву. Его дразнили и обзывали «князьком», но все было бы гораздо хуже, не держи Гвин в узде свою братию. Казалось, кто-то при Дворах приглядывает за Кьераном, несмотря на его изгнание.
Марк порой не мог отвести от него глаз. Что-то в Кьеране очаровывало его. Вскоре он узнал, что цвет волос принца меняется в зависимости от его настроения и всегда принимает оттенки моря – от иссиня-черного (когда он в отчаянии) до бледно-голубого (в редкие минуты веселья). Его волосы были густыми и волнистыми, и Марку иногда хотелось прикоснуться к ним, чтобы понять, каковы они на ощупь, проверить, волосы это или переливчатый шелк, который меняет цвет при разном освещении. Кьеран скакал на коне, которого подарил ему Гвин, и более буйного коня Марк в жизни не видел: он был черен и тощ, но Кьеран прекрасно держался в седле, словно был рожден для этого. Как и Марк, он скакал один и в одиночку справлялся с болью изгнания и разлуки, редко говорил с остальными Охотниками и почти не смотрел на них.
Порой он смотрел лишь на Марка, когда другие звали его нефилимом, сумеречным отродьем, ангельским мальчиком и прочими кличками, которые были гораздо хуже. Однажды до них дошли новости, что Конклав повесил в Идрисе нескольких фэйри, обвинив их в измене. У тех фэйри нашлись друзья в Охоте, и в ярости они потребовали, чтобы Марк встал на колени и сказал: «Я не Сумеречный охотник».
Он отказался. С его тела сорвали рубашку и исхлестали его кнутом, а потом бросили одного под деревом среди снежного поля, и его кровь обагрила сугробы.
Когда Марк очнулся, было тепло и горел огонь. Он лежал головой на чьих-то коленях. С трудом он пришел в себя и понял, что рядом сидит Кьеран. Тот приподнял его, и дал ему воды, и закутал его одеялом. Его прикосновения были совсем невесомы.
– Я знаю, у твоего народа, – сказал он, – есть целебные руны.
– Да, – хрипло ответил Марк, стараясь не шевелиться. Рассеченная кожа горела огнем. – Это руны ираци. Одна залечит все мои увечья. Но их не нанести без стила, а мое стило сломали много лет назад.
– Как жаль, – сказал Кьеран. – Боюсь, эти шрамы навсегда останутся у тебя на коже.
– Разве есть мне до этого дело? – равнодушно спросил Марк. – Здесь, в Охоте, неважно, насколько я красив.
Кьеран улыбнулся загадочной полуулыбкой и легко коснулся волос Марка. Тот закрыл глаза. Много лет никто не прикасался к нему, и все тело его встрепенулось, несмотря на порезы и раны.
С тех пор они всегда скакали по небу вместе. Кьеран превратил для них Охоту в приключение. Он показал Марку чудеса, о которых знал только Волшебный народ: серебряные ледяные глыбы, лежащие безмолвно под луной, и затерянные долины, поросшие цветами. Они скакали среди брызг водопадов и меж башен седых облаков. И Марк, если и не был счастлив, больше не мучился от одиночества.
Ночью они спали вместе, свернувшись под одеялом Кьерана, сотканным из толстых нитей, и оно всегда согревало их. Однажды они остановились на холме, в зеленом холодном краю. На самой вершине стояла башня из камней – тысячу лет назад ее возвел кто-то из простецов. Марк прислонился к ней спиной и посмотрел на зеленые луга, которые серебрились в темноте, и на далекое море. Море ведь везде одинаково, такое же море омывало берега в том месте, где был его дом.
– Твои раны затянулись, – сказал Кьеран, дотронувшись своим тонким, легким пальцем до разорванной рубашки Марка, сквозь которую просвечивала кожа.
– Но шрамы ужасны, – ответил Марк.
Он ждал появления первых звезд, чтобы назвать каждую именами своих сестер и братьев, и не заметил, что Кьеран подходит все ближе, пока не оказался прямо перед ним и луна не очертила своим светом его изящное лицо.
– В тебе нет ничего ужасного, – сказал Кьеран.
Он подался вперед, чтобы поцеловать Марка, и Марк, лишь на миг удивившись, повернулся к нему и встретил губами его губы.