Он вдруг вспомнил Белинду, которая улыбалась своими кроваво-красными губами, стоя на сцене театра. «И пусть те, что старости бремя несут, помогут нам», – сказала она.
В голове у Джулиана появилась мысль, но он не смог ее ухватить.
Ему нужно было пойти в студию. Нужно было остаться одному. За рисованием ему думалось легче. Он повернулся и пошел к двери, но остановился на полпути, когда дядюшка Артур спросил его:
– Это поможет тебе, сынок?
– Да, – кивнул Джулиан. – Поможет.
Когда Кристина вернулась в Институт, было темно и тихо. Фонари над входом не горели, светилось только несколько окон: студия Джулиана, мансарда и кухня.
Нахмурившись, Кристина пошла прямо на кухню, узнать, не вернулась ли Эмма из своей таинственной поездки и сумели ли остальные навести порядок.
На первый взгляд кухня показалась пустой. Горела только одна лампа. Тарелки были сложены в раковине. Стены и столы отмыли, но на плите еще оставалась засохшая еда. У стены стояло два больших мусорных пакета, набитых до отказа. Мусор вываливался из них прямо на пол.
– Кристина?
Она присмотрелась, хотя голос узнала сразу.
Марк.
Он сидел на полу, скрестив ноги. Тавви спал рядом с ним – а точнее, прямо на нем: его маленькая голова покоилась у Марка на плече, он поджал ножки и ручки и свернулся в клубок. Футболку и джинсы Марка покрывала сахарная пудра.
Кристина медленно развязала шарф и положила его на стол.
– Эмма еще не вернулась?
– Я не знаю, – ответил Марк, осторожно поглаживая Тавви по голове. – Но если и вернулась, то, скорее всего, ушла спать.
Кристина вздохнула. Вероятно, чтобы увидеть Эмму и узнать, куда она ездила, придется ждать до утра. Ей хотелось рассказать подруге о звонке Диего, но она не знала, найдет ли в себе мужество.
– Ты не могла бы, если тебе не сложно, налить мне стакан воды? – спросил Марк и виновато посмотрел на братишку у себя на коленях. – Мне не хочется его будить.
– Конечно.
Кристина подошла к раковине, наполнила стакан и протянула его Марку, а затем села напротив него. Он благодарно принял стакан у нее из рук.
– Уверена, Джулиан не настолько зол на тебя, – сказала она.
Марк фыркнул, допил воду и поставил стакан на пол.
– Ты можешь поднять Тавви, – предложила Кристина. – Отнести его в кровать. Он не проснется.
– Мне нравится, что он здесь, – ответил Марк, смотря на свои длинные светлые пальцы, запутавшиеся в темных кудряшках малыша. – Он просто… Все ушли, и он уснул прямо у меня на руках. – В голосе Марка слышалось тихое восхищение.
– Он ведь твой брат, – сказала Кристина. – Он доверяет тебе.
– Никто не доверяет Диким Охотникам.
– В этом доме ты не Дикий Охотник. Ты Блэкторн.
– Хотелось бы мне, чтобы Джулс считал точно так же. Мне казалось, детям со мной хорошо. Мне казалось, этого и хотел Джулс.
Тавви повернулся в руках у Марка, и Марк тоже подвинулся. Носок его ботинка коснулся ноги Кристины. Она вздрогнула от этого неожиданного контакта.
– Ты должен понять, – начала она. – Джулиан идет на все ради этих детей. На все. Я никогда не видела брата, который бы так вжился в роль отца. Но он не может всегда говорить им «да», порой приходится сказать «нет». Он должен поддерживать дисциплину, должен наказывать их, должен справляться с их возражениями. А ты… Ты можешь дать им все, чего они хотят. Ты можешь просто веселиться с ними.
– Джулиан тоже может с ними веселиться, – угрюмо заметил Марк.
– Нет, не может, – ответила Кристина. – Он завидует тебе, потому что любит их, но не может быть им братом. Он должен быть им отцом. Ему кажется, что они боятся его и обожают тебя.
– Джулиан ревнует? – удивился Марк. – Ко мне?
– Мне так кажется. – Кристина встретилась с ним глазами. В какой-то момент, когда она узнала его лучше, их разный цвет перестал ее смущать. Точно так же в какой-то момент ее перестали смущать разговоры на чужом языке на кухне Блэкторнов, вдали от дома, где все было уютно и знакомо. – Будь добр к нему. У него щедрая душа. Он ужасно боится, что ты уйдешь и разобьешь сердце всем этим детям, которых он так любит.
Марк посмотрел на Тавви.
– Я не знаю, как поступлю, – признался он. – Я не представлял, как тяжко мне придется среди них. Я думал о них, думал о своей семье, и это помогало мне первые годы в Охоте. Каждый день мы скакали по небу и крали у мертвых. Было холодно. Жизнь была холодна. И ночью я лежал и представлял себе их лица перед сном. У меня не было никого, кроме них, пока…
Он осекся. Тавви сел и маленькими ручонками почесал себе голову.