Джулиан чувствовал, как потеет. Его волосы прилипли ко лбу. На губах был вкус соли и краски. Он знал, что не должен быть здесь, что он должен делать то, что делает всегда: присматривать за Тавви, искать новые книги для Тая, накладывать на кожу Ливви целебные руны, чтобы залечить ее раны, полученные в тренировочном бою, смотреть ужастики вместе с Дрю.
Он должен был быть с Эммой. Но Эммы здесь не было, она где-то строила собственную жизнь, и это было нормально, это было так, как и положено парабатаям. Союз парабатаев – не брак. Это нечто такое, для чего не было слов в языке простецов. Джулиан должен был желать счастья Эмме больше, чем себе самому, и он действительно желал его. Действительно желал.
Так почему же он чувствовал себя так, словно его разрывают на части?
Он потянулся за золотистой краской, потому что томление нарастало у него в груди и гулким перестуком отдавалось в венах, и сбросить это наваждение можно было, только нарисовав ее. Но нарисовать ее без золота он не мог. Он взял тюбик и…
Поперхнулся. Кисть вылетела у него из рук, он упал на колени. Он пытался вдохнуть и не мог, в груди болело. Ему не хватало воздуха. Глаза щипало, горло горело огнем.
Соль. Он давился солью. Не солью крови, а солью океана. Он почувствовал море у себя на губах и закашлялся. Его тело содрогнулось, он выплюнул на пол глоток морской воды.
Морской воды? Он вытер губы тыльной стороной ладони. Сердце заколотилось в груди. Сегодня он и близко не подходил к океану. И все же он слышал его рев, словно приложил к уху морскую раковину. Тело болело, руна парабатая пульсировала.
Ничего не понимая, Джулиан приложил руку к руне. И все понял. Он понял, не поняв, как именно понял это, он понял это тем дальним уголком своей души, который огнем и кровью связывал его с Эммой. Он понял, потому что она была его частью, потому что ее дыхание было его дыханием, ее сны – его снами, ее кровь – его кровью. Стоило ее сердцу остановиться, как его сердце тоже ударило бы в последний раз, и он был бы этому только рад, потому что не пожелал бы и секунды прожить в том мире, где не было бы ее.
Он закрыл глаза и увидел, как перед ним поднимается океан, иссиня-черный, бесконечно глубокий, заряженный силой первой волны, которая когда-то давным-давно разбилась о первый одинокий пляж. И он понял.
«Куда ты пойдешь, туда и я пойду».
– Эмма, – прошептал он и бросился бежать.
Эмма точно не знала, что больше всего пугало ее в океане. Была в нем ярость волн – темно-синие, увенчанные белым кружевом пены, они были невероятно прекрасны, но у берега разбивались с невиданной силой. Однажды ее закрутило волной, и Эмма помнила, как почувствовала, что падает с огромной высоты, словно летит в шахту лифта, а затем ощутила, как волна тащит ее по песку, не давая подняться. Она кашляла и отчаянно боролась с потоком, пыталась освободиться, снова вырваться на воздух.
Была в нем и глубина. Она когда-то читала о людях, которых сбрасывали в море и оставляли умирать. Они сходили с ума, думая, о том, что под ними бесконечные километры воды, населенной темными, скользкими и зубастыми существами.
Когда Эмму затащило сквозь дверь-иллюминатор в океан, вода поглотила ее, проникла ей в глаза и в уши. Вода была со всех сторон, а под нею простиралась непроглядная чернота. Она видела бледный квадрат двери, маячивший в отдалении, но, как ни пыталась, не могла доплыть до него. Течение было слишком сильным.
Безо всякой надежды она посмотрела вверх. Колдовской огонь выпал у нее из руки и пошел ко дну. Свет из двери озарял пространство вокруг нее, но сверху была лишь темнота. В ушах стучало. Одному Разиэлю было известно, насколько тут глубоко. Вода возле двери была бледно-зеленой, нефритовой, но все остальное было черно, как смерть.
Эмма вытащила стило. Легкие обжигало. Болтаясь в воде и стараясь выплыть из потока, она прижала кончик стила к руке и вывела руну дыхания.
Боль в легких поутихла. Но на смену боли пришел страх, животный, ослепляющий, невыносимый. Руна дыхания не позволяла ей захлебнуться, но с ужасом Эмма справиться никак не могла. Она достала из-за пояса клинок серафимов.
«Манукель», – подумала она.