Артур подошел к Друзилле и неловко пожал ей руку. Улыбка сошла с ее круглого лица, когда он сразу направился к Ливви, не обратив внимания на Тавви, а затем наклонился к Тиберию и протянул руку ему.
Тай не пожал ее.
– Взгляни на меня, Тиберий, – хрипловато сказал Артур и прочистил горло. – Тиберий! – Он выпрямился и повернулся к Джулиану. – Почему он не смотрит на меня?
– Он не очень любит встречаться глазами с другими людьми, – объяснил Джулиан.
– Почему? – спросил Артур. – Что с ним не так?
Джулиан увидел, как Ливви взяла брата за руку.
Только это и удержало его от того, чтобы оттолкнуть дядюшку и самому броситься к Таю.
– Ничего. Такой уж у него характер.
– Странно, – бросил Артур, отвернулся от Тая и тем самым навсегда отказался от него, а затем посмотрел на Диану. – Где мой кабинет?
Диана еще сильнее поджала губы. Джулиан словно получил удар под дых.
– Диана не живет здесь и не работает на нас, – объяснил он. – Она наставник, она работает на Конклав. Я покажу ваш кабинет.
– Хорошо. – Дядюшка Артур поднял чемодан. – У меня много дел.
Джулиан пошел по лестнице, чувствуя, что его голова взрывается от бесконечного монолога дядюшки Артура о важнейшей монографии об «Илиаде», над которой он работал. Судя по всему, Темная война прервала его исследования и часть бумаг погибла при нападении на Лондонский Институт.
– От войны одни неудобства, – сказал Артур и вошел в кабинет, который еще недавно принадлежал отцу Джулиана. Стены были обиты светлым деревом, огромные окна выходили на море.
«Особенно для тех, кто гибнет на войне», – подумал Джулиан, но его дядюшка уже качал головой. Пальцы, которыми он сжимал ручку чемодана, побелели.
– О нет, нет, – пробормотал Артур. – Это никуда не годится. – Он отвернулся от окон, и Джулиан заметил, что дядюшка побледнел, а на лбу у него выступила испарина. – Слишком много стекла, – добавил он. – Свет слишком яркий. Его слишком много. – Он кашлянул. – Здесь есть мансарда?
Джулиан много лет не поднимался в институтскую мансарду, но знал, что туда ведет узкая лестница с четвертого этажа. Он привел туда дядюшку и закашлялся от пыли. Пол в комнате почернел от плесени, все было заставлено старыми сундуками, в углу стоял огромный стол со сломанной ножкой.
Дядюшка Артур опустил чемодан на пол.
– Превосходно, – сказал он.
Джулиан больше не видел его до следующего вечера, когда голод заставил дядюшку спуститься. Артур молча сидел за обеденным столом и ел украдкой. Эмма попыталась поговорить с ним тем вечером, а затем и следующим. Но в конце концов сдалась даже она.
– Мне он не нравится, – однажды сказала Друзилла, хмуро смотря ему вслед. – Может, Конклав пришлет нам другого дядюшку?
Джулиан обнял сестру.
– Боюсь, другого у нас нет. Только этот.
Артур все больше замыкался в себе. Иногда он говорил стихами или вставлял в свою речь латинские фразы, а один раз даже обратился к Джулиану на древнегреческом, чтобы тот передал ему соль. Однажды Диана осталась на ужин и, когда Артур удалился наверх, отвела Джулиана в сторонку.
– Может, лучше ему не есть со всеми вместе? – тихо сказала она. – Ты мог бы относить ему еду по вечерам.
Джулиан кивнул. Злоба и страх, от которых его голова как будто разрывалась на части, сменились тупым разочарованием. Дядюшка Артур не готов был любить его сестер и братьев. Он не готов был укладывать их в кровать и целовать им разбитые коленки. Он вообще не готов был им помогать.
И Джулиан решил, что должен любить их вдвое сильнее, чем любой взрослый. Как-то вечером, когда дядюшка провел в Институте уже несколько месяцев, Джулиан поднимался в мансарду с подносом в руках (ужин был незатейлив: холодные спагетти, тосты и чай) и думал, что ради сестер и братьев пойдет на все, даст им все, чего им хочется, исполнит любое их желание. Он хотел, чтобы они никогда не страдали от того, чего им не суждено получить, и готов был любить их так, чтобы этой любовью окупить все, что они потеряли.
Он плечом открыл дверь в мансарду. На миг ему показалось, что в комнате никого нет, что дядюшка вышел, спустился вниз или решил поспать, как порой случалось.