Он не отводил глаз от портрета.
– Я перевязал его раны. Но после этого я поговорил с ним и все понял. Мир дядюшки Артура – это не наш мир. Он живет в мире иллюзий, где я – порой Джулиан, а порой Эндрю. Он говорит с людьми, которых нет рядом. Да, бывает, он понимает, кто он и где находится. Но это случается нечасто. Бывают плохие периоды, когда он целыми неделями не узнает никого из нас. А потом наступает просветление и кажется, что он идет на поправку. Но он никогда не поправится.
– Ты хочешь сказать, что он безумен? – уточнил Марк.
«Безумием» такое называли фэйри. Некоторых они даже карали безумием: преступника могли приговорить к лишению рассудка. Сумеречные охотники использовали термин «сумасшествие». Эмма догадывалась, что у простецов имелись и другие слова: у нее сложилось такое впечатление по фильмам и книгам. Казалось, можно было бы подобрать менее жестокое определение для тех, у кого голова работала иначе, чьи мысли вызывали боль и страх. Но Конклав был жесток и беспощаден. Это отражалось в самом девизе, описывавшем Кодекс, по которому они жили. Закон суров, но это Закон.
– Полагаю, Конклав назовет его сумасшедшим, – горько ответил Джулиан. – Как ни странно, ты остаешься Сумеречным охотником, если болезнь терзает твое тело, но перестаешь им быть, когда она изводит разум. Даже в двенадцать лет я понимал, что Конклав заберет у нас Институт, если узнает о состоянии Артура.
Что нашу семью разрушат, что нас разлучат. И я не мог этого допустить.
Он посмотрел на Марка, затем на Эмму. Его глаза горели огнем.
– Война и так забрала у меня половину семьи, – сказал он. – У всех нас. Мы столько потеряли. Маму, отца, Хелен, Марка. Нас разлучили бы и держали порознь до совершеннолетия, но потом мы уже не смогли бы снова стать семьей. Они были моими детьми. Ливви. Тай. Дрю. Тавви. Я вырастил их. Я стал дядюшкой Артуром. Я получал письма и отвечал на них. Я платил по счетам. Я делал заказы. Я составлял расписание патрулей. Я никогда никому не говорил, что Артур болен. Я лишь сказал, что он со странностями, что он настоящий гений, что он всегда работает в мансарде. Но правда в том… – Он отвел взгляд. – Когда я был младше, я его ненавидел. Я не хотел, чтобы он выходил из своей комнаты, но иногда выбора не было. Случались личные встречи, которых нельзя было избежать, а с двенадцатилетним мальчишкой обсуждать важные дела никто не хотел. Поэтому я обратился к Малкольму. Он создал лекарство, которое я давал дядюшке Артуру. Оно проясняло его разум, но лишь на несколько часов, а потом он страшно мучился от мигрени.
Эмма вспомнила, как Артур схватился за голову после встречи с посланцами фэйри в Убежище. Она пыталась отогнать от себя этот образ, но его искаженное от боли лицо стояло у нее перед глазами.
– Бывало, я прибегал и к другим средствам, – полным ненависти к себе голосом продолжил Джулиан. – Сегодня, например, Малкольм дал ему снотворное зелье. Я знаю, это неправильно. Поверьте, мне казалось, что я попаду за это в ад. Если ад вообще существует. Я понимал, что мне не следует этого делать. Малкольм хранил мой секрет и никому ни о чем не рассказывал, но и не одобрял эти средства. Он хотел, чтобы я во всем признался. Но это разрушило бы нашу семью.
Марк подался вперед. Его лицо было непроницаемо.
– А как же Диана?
– Я не говорил ей прямо, – сказал Джулиан. – Но, наверное, она и сама догадалась, хотя бы о чем-то.
– Почему ты не попросил ее возглавить Институт?
– Я попросил ее. Она отказалась. Сказала, что это невозможно. Сказала, что ей очень жаль и что она постарается помочь. У Дианы… свои секреты. – Он отвернулся от портрета Джесси. – И еще. Я сказал, что ненавидел Артура. Но это было давно. Сейчас во мне нет к нему ненависти. Я ненавижу Конклав за то, что ждало бы его, что ждало бы всех нас, если бы об этом стало известно.
Он опустил голову. В ярком сиянии колдовского огня кончики его волос сверкали золотом, а шрамы у него на коже – серебром.
– Теперь вы все знаете, – сказал он и сжал спинку стула. – Я пойму, если вы возненавидите меня. Я не могу представить, как мне было поступить иначе. Но я пойму.
Эмма поднялась на ноги.
– Думаю, мы знали и раньше, – произнесла она. – Мы, конечно, ни о чем не знали… но все-таки знали. – Она посмотрела на Джулиана. – Так ведь? Мы знали, что кто-то заботится обо всем, и понимали, что это не Артур. Если мы и верили, что он руководит Институтом, то лишь потому, что так всем было проще. Нам просто хотелось, чтобы это было правдой.