Диего наклонил голову.
– Иначе я и не думал.
Джулиан прислонился спиной к колонне, и они с Эммой проводили глазами Диего, который прошел по примятой траве к дороге. Небо на востоке начинало розоветь.
– Что ты здесь делаешь? – наконец тихо спросил Джулиан.
– Я не могла заснуть, – ответила Эмма.
Джулиан откинул голову назад, словно купаясь в первых лучах зари. В тусклом свете он казался совсем иным человеком, человеком, выточенным из мрамора и серебра, человеком, темные кудри которого спускались ему на виски и на шею, как листья аканта с древнегреческих рельефов.
Он не был безупречным, как Диего, но для Эммы в целом свете не существовало никого прекраснее.
– Нам все равно придется об этом поговорить, – сказала она.
– Я знаю. – Он посмотрел на свои ноги, на потрепанные джинсы, на ботинки. – Я надеялся… Наверное, я надеялся, что этого никогда не случится или что мы хотя бы уже станем взрослыми.
– Так давай поговорим как взрослые. Почему ты раньше мне не сказал?
– Думаешь, мне нравилось хранить от тебя секреты? Думаешь, мне не хотелось тебе рассказать?
– Если бы хотелось, ты бы сказал.
– Нет, я не мог, – с отчаянием в голосе ответил он.
– Ты мне не доверяешь? Считаешь, я бы выдала тебя?
Джулиан покачал головой.
– Дело не в этом.
Света было уже достаточно, чтобы различить цвет его глаз – зеленоватый, как подсвеченная океанская вода.
Эмма вспомнила ту ночь, когда умерла мама Джулиана. Она долго болела, к ней часто приходили Безмолвные Братья. Но некоторые болезни исцелить не могла даже магия нефилимов: ее убил рак костей.
Только что овдовев, Эндрю Блэкторн был слишком подавлен, чтобы ночью подходить к кроватке Тавви и успокаивать малыша. Хелен всегда помогала: подогревала питание Тавви, меняла ему пеленки, одевала его. Но днем с ним всегда оставался Джулиан. Пока Марк и Хелен тренировались, Джулиан сидел в комнате у братишки и рисовал. Бывало, Эмма приходила к нему и они играли в обычные игры, пока Тавви посапывал в своей колыбельке.
Тогда Эмма об этом не думала. Ей, как и Джулиану, было всего десять. Но сейчас она вспомнила те дни.
– Я помню, когда умерла твоя мама, – сказала она, – ты каждый день сидел с Тавви. Я спросила тебя, почему. Помнишь, что ты ответил?
– Я сказал, что больше некому, – произнес Джулиан, озадаченно глядя на нее. – Марку и Хелен нужно было тренироваться… Отец был… Ну, ты знаешь, что с ним творилось…
– Ты все это делал, потому что больше было некому. Если бы ты не прикрыл Артура, никому из нас и в голову бы не пришло, что это необходимо. Если бы ты не решился сохранить эту семью, никто бы этого не сделал. Может, это началось еще тогда, когда ты присматривал за Тавви?
Джулиан вздохнул.
– Может быть. Я сам себя не слишком хорошо знаю.
– И все же плохо, что ты мне не сказал. Я понимаю, ты считал, что поступаешь бескорыстно…
– Вовсе нет, – сказал он.
Эмма удивленно посмотрела на него.
– Я делал все это исключительно из эгоистических побуждений, – признался Джулиан. – Ты была моим спасением, Эмма. Ты помогала мне сбежать от всех ужасов жизни. С тобой я был счастлив.
Эмма поднялась на ноги.
– Но ведь не только со мной ты был счастлив…
– Конечно, я был счастлив и в кругу семьи, – сказал он. – Но за них я в ответе, а за тебя я никогда в ответе не был. Мы были в ответе друг за друга, как и положено парабатаям. Разве ты не понимаешь, Эмма? Ты ведь единственная, единственная, кто заботился обо мне.
– Тогда я тебя подвела, – сокрушенно произнесла она, чувствуя невероятное разочарование в себе. – Я должна была понять, что происходит, но не…
– Не говори так!
Он отошел от колонны, и в рассветном солнце его волосы блеснули медью. Эмма не видела его лица, но понимала, что он в ярости.
– Как? Не говорить, что я должна была догадаться? Но я и правда должна была…
– Не говори, что ты подвела меня, – выпалил Джулиан. – Если бы ты только знала… Ты была единственным, что заставляло меня жить. Неделями, месяцами. Даже в Англии я жил лишь мыслями о тебе. Поэтому я и захотел стать твоим парабатаем – и это чистый эгоизм, ведь я хотел привязать тебя к себе, несмотря ни на что, хотя я и понимал, что это плохая идея, хотя я и знал, что я…
Он осекся. Его лицо исказилось от ужаса.
– Хотя что? – настаивала Эмма. Ее сердце громко стучало в груди. – Хотя что, Джулиан?