Рука Эммы все еще горела, боль пронизывала ее до костей. Эмма пыталась не подавать виду.
– Это ужасно. Это не их вина. Ты не можешь судить их за грехи их предков.
– Кровь есть кровь, – сказал Малкольм. – Мы все такие, какими родились. Я был рожден, чтобы любить Аннабель, но ее забрали у меня. Теперь я живу лишь ради мести. Совсем как ты, Эмма. Сколько раз ты говорила мне, что хочешь лишь одного – убить того, кто убил твоих родителей? На что ты готова ради этого? На что ты готова ради Блэкторнов? Предашь ли ты своего обожаемого парабатая? Предашь ли ты парабатая, в которого ты влюблена? – Его глаза сверкнули, когда Эмма отрицательно покачала головой. – Не надо лжи. Я ведь всегда видел, как вы друг на друга смотрите. А потом Джулиан рассказал мне, что твоя руна исцелила его от яда белладонны. Обычному Сумеречному охотнику такое не под силу.
– Нет… никаких доказательств… – выдавила Эмма.
– Доказательств? Ты хочешь доказательств? Я видел вас, видел вас вдвоем, на пляже. Вы спали обнявшись. Я стоял рядом, смотрел на вас и думал, как легко вас убить. Но потом я понял, что это убийство из милосердия. Убить вас, когда вы обнимаете друг друга? Есть причина, по которой нельзя любить парабатая, Эмма. Когда ты узнаешь, какова она, ты почувствуешь всю жестокость Сумеречных охотников, которую однажды почувствовал я.
– Ты лжец, – слабым голосом, почти шепотом бросила Эмма.
Рука уже не болела. Эмма подумала о выживших, которые когда-то стояли на пороге смерти и истекали кровью, – все они говорили, что в последние мгновения боль исчезает.
Улыбаясь, Малкольм опустился на колени возле нее и провел ладонью по ее левой руке.
– Позволь мне рассказать тебе правду, Эмма, пока ты еще не умерла, – сказал он. – Это тайна нефилимов. Они ненавидят любовь, ненавидят человеческую любовь, потому что их породили ангелы. И хотя Бог завещал ангелам заботиться о людях, ангелов он сотворил раньше и они всегда презирали его второе творение. Поэтому и пал Люцифер. Он был ангелом, который не пожелал пресмыкаться перед человечеством, он был любимым сыном Бога. Любовь – это слабость людей, и ангелы презирают их за это. Любовь презирает и Конклав, который наказывает за нее. Знаешь, что случается с парабатаями, которые влюбляются друг в друга? Знаешь, почему такая любовь запретна?
Эмма покачала головой.
Губы Малкольма дернулись и изогнулись в улыбке, и было в этой улыбке что-то такое неуловимое и в то же время полное жгучей ненависти, что Эмма похолодела.
– Тогда ты понятия не имеешь, что сделает твоя гибель с твоим любимым Джулианом, – сказал Малкольм. – Подумай об этом, пока жизнь покидает твое тело. В некотором роде твоя гибель – это акт милосердия.
Он поднял руку, на пальцах у него затрещал сиреневый огонь.
Малкольм направил магию на нее. Эмма вскинула руку, ту самую руку, на которой Джулиан начертал руну выносливости, ту самую руку, которая болела и ныла с того момента, как она поразила Черную книгу.
В руку ударило пламя. Эмма почувствовала сильный удар, но ничего более. Руна выносливости наполняла ее тело силой, а вместе с этой силой волной накатывал и гнев.
Она злилась на то, что Малкольм убил ее родителей, злилась на долгие годы, потраченные на поиски убийцы, который всегда был у нее под носом. Она злилась на каждую его улыбку Джулиану, на каждый раз, когда он брал Тавви на руки, чувствуя, как сердце полнится ненавистью. Она злилась на то, что Блэкторны снова лишились близкого человека.
Она сжала рукоятку Кортаны и поднялась на колени. Ее волосы взметнулись в воздух, она подалась вперед и пронзила мечом живот Малкольма.
На этот раз Черная книга не защитила его. Эмма почувствовала, как клинок вошел в его тело, разорвал кожу и скользнул по костям. Она увидела, как его острие вышло из спины у мага, как его белый пиджак заалел от крови.
Эмма вскочила на ноги и освободила меч. Малкольм кашлянул. Кровь струилась на пол, текла по камню, заливала Руки славы.
– Это за родителей, – сказала Эмма и изо всех сил толкнула Малкольма на стеклянную стену.
Она услышала, как хрустнули его ребра. По стеклу пошли трещины. Вода брызнула внутрь и каплями осела у Эммы на лице, соленая, как слезы.
– Я расскажу тебе о проклятии парабатаев, – задыхаясь, выдавил Малкольм. – Конклав ни за что не позволит тебе этого узнать – это под запретом. Убьешь меня – и не узнаешь никогда…
Левой рукой Эмма дернула рычаг.
Стеклянная дверь распахнулась, и Эмма скользнула за нее. Внутрь хлынул поток воды – живой, как рука, сотканная из капель моря. Поток охватил Малкольма, и на миг Эмма ясно увидела, как он пытается бороться, как он слабо двигается в водовороте воды, которая разлилась по полу, схватила его и заключила в нерушимую сеть.