Когда он закончил, Эмма подвинулась к нему и легко коснулась его щеки. От нее пахло розовым мылом.
– Я знаю, кто ты, – сказала она. – Ты мой парабатай. Ты – тот, кто делает, что нужно, потому что больше некому.
Парабатай. Он никогда прежде не ощущал в этом слове такой горечи. Но теперь он подумал обо всех годах, которые ждали их впереди и в которых не найдется ни минуты, когда они с Эммой оказались бы в полной безопасности. Ни единого шанса прикоснуться друг к другу, поцеловаться или поддержать друг друга, не опасаясь выдать свою тайну. И вдруг его захлестнуло целой волной чувств.
– Может, нам убежать? – спросил он.
– Убежать? – озадаченно повторила Эмма. – Куда?
– Куда-нибудь, где нас не найдут. Я смогу. Я смогу найти такое место.
Ее глаза были полны сочувствия.
– Но они поймут, почему мы сбежали. И мы никогда не сможем вернуться.
– Они простили нас за нарушение Холодного мира, – сказал Джулиан и понял, что в его голосе сквозит отчаяние. Слова сами срывались с его губ, но эти слова он хотел и не отваживался произнести годами: эти слова шли из той части его души, которую он так долго запирал ото всех, что уже и сам сомневался в ее существовании. – Им нужны Сумеречные охотники. Нас слишком мало. Может, они простят нас и за это.
– Джулиан, ты никогда не сможешь ужиться с собой, если покинешь детей. И Марка. И Хелен. Марк ведь только вернулся назад. Нам нельзя так поступить.
Джулиан сдерживал мысли о них, мысли о братьях и сестрах, как Посейдон сдерживает огромные волны.
– Ты говоришь так, потому что не хочешь сбегать со мной? Если ты этого не хочешь…
Издалека раздался плач. Тавви.
Джулиан тотчас вскочил с кровати и ступил босыми ногами на холодный пол.
– Мне нужно идти.
Эмма приподнялась на локтях. Ее лицо было серьезно, темные глаза широко раскрыты.
– Я пойду с тобой.
Они поспешили к Тавви. Дверь была приоткрыта, внутри тускло светился колдовской огонь. Тавви лежал в своем шатре, ворочаясь и беспокоясь во сне.
Эмма тут же опустилась на колени возле него и провела ладонью по его растрепанным каштановым волосам.
– Малыш, – прошептала она. – Бедняжка, какая тебе выдалась ночь.
Она легла на бок лицом к Тавви, а Джулиан устроился по другую сторону от него. Тавви вскрикнул и повернулся к Джулиану. Его дыхание становилось все ровнее. Он снова засыпал.
Джулиан посмотрел на Эмму поверх кудрявой головы братишки.
– Ты помнишь? – спросил он.
Он видел по ее глазам, что она все помнила. Она помнила те годы, когда они присматривали за остальными и часто спали рядом с Тавви, Дрю, Таем и Ливви.
– Помню, – ответила она. – Поэтому я и сказала, что ты не сможешь покинуть их. Ты этого не вынесешь. – Она положила голову на руку, и шрам у нее на предплечье вспыхнул белизной. – Я не хочу, чтобы ты всю жизнь сожалел о своем выборе.
– Я уже сделал выбор, о котором буду жалеть всю жизнь, – сказал он, вспомнив огненные круги в Безмолвном Городе и руну у себя на груди. – И теперь я пытаюсь это исправить.
Эмма осторожно опустила голову на пол возле Тавви, и ее светлые волосы стали ей подушкой.
– Как ты сказал о моей гардеробной, – произнесла она, – давай поговорим об этом завтра. Хорошо?
Джулиан кивнул, и она закрыла глаза. Ее дыхание стало глубже, она погрузилась в сон. В конце концов, он ждал очень долго. И мог подождать еще день.
На рассвете Эмма проснулась от кошмарного сна, выкрикивая имена родителей – и Малкольма. Джулиан поднял ее на руки и отнес в ее комнату.
27
Иссеки мою душу
В последний раз Кит увидел своего отца в обычный день в их собственной гостиной. Кит развалился на полу и читал книгу о жуликах и обманщиках. Джонни Грач решил, что его сыну пора «познакомиться с классикой», что для большинства людей означало бы прочесть Хемингуэя и Шекспира, но для Кита значило запомнить наизусть трюки вроде «Испанского узника» или «Сброса арбуза».