— Не ожидал, что вы так скоро соскучитесь без меня, — преувеличенно удивился парень и рассмеялся, когда она слегка стукнула его кулачком по плечу. — Ого, миледи еще и драчунья. Ну, ну, все вы сначала деретесь, а потом не прочь и приласкать.
От возмущения она только и смогла, что набрать полную грудь воздуха и сердито зашипеть:
— Я тебе не все!
— Истинный крест — не все, — улыбался Артур. — Ибо давно я уже так не влюблялся. Но вы достойны того, чтобы из-за вас потерять голову и отдать вам сердце.
— Фигляр! — буркнула Милдрэд, отвернувшись, чтобы он не заметил ее улыбку.
Девушка отобрала у него корзину, но, оглядев ее содержимое, смилостивилась. Кусок свежего сыра, вареные яйца, запотевший кувшинчик с легким сидром, пара горячих лепешек. Милдрэд сама не заметила, насколько успела проголодаться. А Артур благородно позаботился о ней. Ну и о себе, разумеется. Сидит, опираясь о ствол ивы, аккуратно чистит скорлупу с яйца, рассказывая, что в местной усадьбе его хорошо знают и не отказались угостить, когда он поведал, что умыкнул из монастыря девицу и она изголодалась по пище не менее, чем по любовным утехам. При этих словах Милдрэд подавилась сидром и долго кашляла, а Артур даже услужливо похлопал ее по спине.
— Тебя мало выпороть за такое! — Она отпихнула его руку, сама не понимая, отчего не сильно разгневалась на наглеца за клевету.
Артур отхлебнул из кувшинчика, вытер запястьем губы, а глаза его продолжали искриться весельем.
— Не волнуйтесь, я не назвал имени соблазненной девицы, а моей репутации известного сердцееда это не сильно и повредит. Людям нравятся свежие сплетни.
— А ты известный сердцеед, Артур? — не глядя на него, смакуя пряный вкус сыра, спросила через некоторое время Милдрэд.
— Люди так говорят. Им виднее.
Потом Артур рассказывал о себе. О том, как вырос в обители Святых Петра и Павла, не ведая мира, пока не стал сбегать, бродить по округе, еще смутно ощущая, как не хочется возвращаться в монастырь. И вот однажды поблизости остановились бродячие фигляры. Артур прибегал к ним, хотя братья-бенедиктинцы строго-настрого запретили ему это. Но он уже не принадлежал себе. Ему нравилось слушать рассказы фигляров о дальних местах, нравилась их незамысловатая жизнь, музыка и представления. Постепенно они стали учить Артура своему ремеслу, и у него неплохо получалось. Он обладал способностями к музыке: и в монастыре отличался в хоре, и даже сам пробовал сочинять каноны, только они у него получались слишком уж веселые, что не очень-то устраивало регента хора. Фигляры же от его песен были в восторге, звали с собой. И когда они стали собирать пожитки, Артур пришел в необычное волнение, поняв, что просто с ума сойдет в замкнутом мирке монастыря. И ушел вместе с собиравшим милостыню для обители братом Метью — вместе они догнали тех фигляров и остались с ними.
— Мне тогда было четырнадцать лет, — сообщил Артур. — И, думаю, моя настоящая жизнь началась именно с этого возраста.
Он умолк, глядя на полулежавшую девушку. Она смотрела на него, опершись на локоть, ее длинные волосы пушистой массой ниспадали на траву, а прозрачные, как хрусталь, глаза лучились небесной лазурью. Девушка покусывала травинку, и Артур вдруг нашел это необычайно волнующим. Она такая… привлекательная, доверчивая, манящая. Юноша отвел взгляд, потом, перекатившись по траве, улегся прямо у нее под боком и замер, глядя на небо в вышине. Милдрэд сначала чуть отодвинулась, но он не двигался, и постепенно она тоже устроилась поудобнее, закинула руки за голову. Где-то вдали в застывшем знойном воздухе сладкоголосо щебетал жаворонок, журчала рядом река. Весь мир застыл и, казалось, принадлежал только им двоим.
Милдрэд почувствовала, как Артур пошевелился, и закрыла глаза. Чего ей опасаться? Артур знает, что она леди под защитой монастыря. А потом услышала, как зашуршала трава, когда он придвинулся, ощутила рядом жар его тела. Артур слегка коснулся ее разметавшихся волос, от этого по коже Милдрэд побежали мурашки. Она и сквозь закрытые глаза чувствовала его взгляд, скользящий по ее лицу, по фигуре. Ошеломленно ощутила, что у нее сбивается дыхание, а тело вдруг наливается непонятным жаром.
«Что же я делаю? Что со мной? Он ведь… бродяга!»
Она попыталась подняться, но он удержал ее. Его темные глаза казались бездонными.
— Не бойся…
— Бояться надо тебе! — зашипела она, рванулась, резко отстранив пытавшиеся удержать ее руки. — Что ты себе позволяешь? Да я велю тебя повесить, если еще раз коснешься меня!