Она отступила и гордо выпрямилась.
— У меня есть долг, Артур. Долг перед любящими родителями, перед будущим наследием, перед людьми, которыми я управляю и которые ждут, что я выберу достойного супруга, чтобы обеспечить им мир и благополучие. Я не могу отказаться от этого долга даже ради того, что ты называешь счастьем. «Будет день и испытания», — поешь ты. Но спросил ли ты, готова ли я к испытаниям? А дети? Если у нас будут дети, какая участь их ждет? Сможем ли мы защитить их? Я достаточно насмотрелась на происходящее в мире, где сильный попирает слабого и говорит, что все вершится по воле Божьей. И не совершу ли я грех, предав родных, став изгнанницей, обрекая себя на гнев небес… а своих детей — на смерть от голода и холода? Нет, Артур, я отказываюсь от тебя… от призрачного счастья… Ибо твердо уверена, — торжественно добавила она, — что, только внемля голосу разума и долга, можно стать счастливой.
Артур смотрел на нее во все глаза. Она вдруг показалась ему очень сильной в своей убежденности. Раньше он считал, что куда сильнее ее, такой милой и невинной, теперь же понял, что в ней есть стержень и ему не переубедить ее. И хотя ее речи и поколебали его уверенность, он не желал сдаваться.
— Но я люблю тебя. Я умру без тебя.
— Не умрешь. Ты любишь мир и найдешь еще немало поводов для радости.
— Послушай, — он лихорадочно искал выход. — Генрих благоволит мне, и он рано или поздно вернется.
— Когда? Это будет еще до нового пришествия?
— О, не разрушай мои надежды! Вспомни, что граф Херефордский всегда был милостив ко мне, и я могу…
Артур осекся, поняв, что после того, как он увез у графа невесту, ему вряд ли стоит полагаться на расположение Фиц Миля.
И он просто стоял и смотрел на нее. А она на него… Она даже заставила себя улыбнуться, но за ее гордой улыбкой таилась затаенная грусть. Они молчали. Каждый вдруг почувствовал робость, подавленность, страх, почти обреченность. Они встретились в этом мире, и это могло принести им такое счастье… но вместо этого принесло горе.
В это время двери церкви распахнулись, послышалось пение возвращавшихся со службы монахов. Милдрэд повернулась и пошла прочь. Артур смотрел ей вослед.
— Просто ты не любила меня, — прошептал он. — Не любила достаточно сильно…
И тоже пошел в другую сторону — сам не ведая куда. Ворота аббатства, мост через реку, другой берег… Выйдя из города, он все продолжал идти, даже не накинув капюшон, и дувший с моря ветер трепал его длинные черные волосы. В какой-то миг, оказавшись в ложбине между холмами, Артур вдруг словно выдохся — опустился на колени, потом упал ничком на землю и, закусив руку, разразился слезами. Здесь, где его никто не мог видеть, он позволил себе предаться отчаянию. Да, все вернулось на круги своя, он остался никем, а Милдрэд по-прежнему была знатной леди, предметом пристального внимания и вожделения многих высокородных лордов. Он это понимал. Артур вообще понимал и принимал мир таким, как он был, с делением на сословия, с принятыми законами и неизбежной несправедливостью. Если ты не закрываешь глаза на все это — ты наивен, ты глуп. Вот Артур и был таким глупцом. Но разве Милдрэд сама не дала ему надежду, не подсказала путь, какой бы помог им однажды стать ровней? Но из этого ничего не вышло. Что остается? Только смириться. Однако все эти размышления не давали юноше успокоения. В нем словно что-то сорвалось. Чувство, не подвластное разуму, выбрало из всех только эту саксонку, его душа стремилась только к ней. Но что он может теперь поделать? Что бы он ни предложил, что бы ни пообещал ей, в ответ услышит все то же: «Когда? Еще до второго пришествия?»
Постепенно холод и сырость отрезвили юношу. Но возвращаться он не хотел и пошел куда глаза глядят. Спустился по тропинке к морю, бродил по длинным песчаным пляжам, глядел на набегавшие на берег волны. В бухте Бридпорта виднелись несколько кораблей, но большинство из них уже были устроены в корабельных сараях. Кто-то жег на берегу костер, развевались на шестах рыбачьи сети. Выпавший недавно снег уже растаял, все вокруг было серым и грязным. Как раз под настроение Артура, столь же мрачное и беспросветное. В воздухе пахло морем, солью и тиной, слышался шум волн и тоскливые крики чаек. Столь тоскливые, что опять хотелось заплакать. Хорошо, что его никто не видел.
Немного позже Артура разыскал приехавший верхом Метью. Сурово поглядел, спешился и помог юноше взобраться в седло.