Милдрэд закусила губу, сдерживая рвущееся рыдание. Ах, если бы она наплевала на все условности, если бы они уехали! Тогда бы этого не случилось. Она была бы обесчещена и обречена на нищету, на разлуку с близкими, но что бы значило это, если бы она могла спать, положив голову ему на плечо, если бы могла смотреть на него, таять под его поцелуями…
И вот все кончено. Милдрэд казалось, что она сама предала любимого и повинна в его гибели. В Артуре было столько живости, столько огня, он так любил жизнь с ее удачами и горестями, таким радостным смехом встречал каждый новый день и всегда свято верил в удачу. И он любил ее! А теперь его повесят, а потом забросают комьями глины, и его уже не будет никогда… никогда!
— Я не могу допустить этого! — вскричала Милдрэд, цепляясь за Метью.
— Тсс! — Он оглянулся и отвел ее к уходящей вглубь проулка стене женского монастыря. — Клянусь истинной верой, что у меня самого желудок сводит, как подумаю, в какую передрягу попал Артур. Рис вон все вьется вокруг замка, выискивая способ помочь ему. Но этот толстый сакс взялся за дело как надо. При растяпе Фиц Джилберте у входа в подземелье вечно сидел какой-то пьяница, самый захудалый из отряда, а нынешний комендант повсюду расставил стражу, кругом несут дозор его саксы, и уж как мы с Рисом ни пытались переговорить с ними, как ни просились спуститься к пленным, чтобы узнать, не нужно ли им что-либо, ничего у нас не вышло. Риса прогнали взашей, приняв за навязчивую потаскуху, а меня вообще будто не замечали.
— Все равно надо что-то делать, — шептала Милдрэд, не замечая текущих по щекам слез. — Я пойду к аббату Соломону, паду ему в ноги и стану просить о милосердии.
— С таким же успехом вы можете молить прибой, — вздохнул Метью. — Я уже пытался с ним переговорить, ведь меня как лекаря тут уважают. И я просил преподобного отца, даже сказал, что Артур родня мне по крови, но этот цистерцианский пес лишь поджимал губы и твердил, что у монаха не может быть иной родни, кроме собратьев по ордену. К тому же он только рад, что казнят людей Плантагенета, от которого так пострадал город.
— Ну тогда… — всхлипывала Милдрэд, — тогда я сейчас же пойду к этому коменданту-саксу, я сообщу, что они схватили моего человека, скажу, кто я, пусть даже этот пес передаст все своему хозяину Юстасу. О нет, я знаю, что надо сделать! Мне немедленно надо отправиться к Юстасу, и пусть делает со мной что угодно, но только спасет Артура. Это будет мое условие: я отдаю ему себя, но потребую, чтобы он помиловал моего человека.
— Не мучайте себя, миледи, — монах приголубил всхлипывающую девушку. Его голос слегка дрожал от волнения. — Вы напрасно погубите себя, но не спасете парня. Ведь Юстас к вам неравнодушен и смерть соперника будет ему лишь в радость.
— Но я смогу настоять!
— Нет, дитя мое. Да и где принц Юстас? Чтобы разыскать его, да еще и в нынешнюю пору… Пройдет немало времени, пока вы доберетесь к нему, а этих парней… и нашего Артура… Их вздернут на виселицу уже завтра. Сейчас с этим скоро. Да вы ведь сами знаете, что узников содержат за счет горожан, а в Бридпорте они так разорены после набега, что пожалеют и тухлого яйца и только обрадуются, если тех повесят, сняв с горожан эту обузу. Еще соберутся, дабы поглазеть на казнь — все же развлечение в их унылой жизни.
Но Милдрэд не желала сдаваться и твердила, чтобы Метью сейчас же оседлал ее лошадь — она помчится вослед за Геривеем Бритто. Ведь не мог же он далеко уехать? Метью качал головой: вряд ли они настигнут в ночи давно выехавший отряд новоиспеченного графа. Да и округа кишит разбойниками. Плевать! — горячилась Милдрэд, ее просто трясло. Даже слова монаха, что им никто не откроет сейчас городские ворота, не остановили ее.
— Миледи, выслушайте. Думаю, мы можем кое-что предпринять, клянусь верой, — произнес задумчиво Метью. — Слабая надежда, но отчего бы не попробовать?
Милдрэд затихла, не сводя с него взгляда, хотя в тумане и темноте даже не различала лица под капюшоном.