— Да. И уж поверьте, мне еще предстоит объясняться с Юстасом. Но ради дочери Эдгара Армстронга я готов повлиять на племянника. Однако и вы поклянетесь мне, миледи, что никто, слышите, никто — ни мать Бенедикта, ни ваши родители, — не узнают, что произошло на самом деле.
Он заметил, что лучившиеся благодарным светом ее глаза затуманились, как будто Милдрэд раздумывает. Но тут вернулся служитель и принес большое Евангелие в драгоценном переплете.
— Кладите сюда руку! — приказал Генри замершей девушке. — Кладите и клянитесь, что сохраните все в тайне.
Милдрэд замешкалась. У нее вдруг возникло тревожное чувство, будто она мотылек, попавший в тенета и не способный вырваться.
— Это очень весомая клятва! — взволнованно сказала она. — Я никогда не делала ничего подобного.
— Но никогда ранее, надеюсь, вы и не губили людей своим легкомыслием! На вас кровь погибших, и незачем трезвонить повсюду, во что вы вовлекли принца. Воистину мужчина подвергается соблазнам, с тех пор как Всевышний поставил на его пути женщину! — набожно перекрестился епископ, а потом устремил на девушку повелительный взгляд темных глаз: — Клянитесь!
Он велел Милдрэд опуститься на колени, положить руку на серебряную крышку Евангелия и повторять за ним слова клятвы: она никогда и никому не скажет, какую роль сыграл в ее судьбе Юстас, никому не признается, что соблазнила принца настолько, что он потерял разум и хотел силой овладеть ею. Она никому не сообщит, что ей известно о судьбе ее спутников, и будет молчать обо всем происшедшем в Винчестере. Для всех ее история будет выглядеть, словно бы она прибыла сюда с принцем на празднование Пасхи, а после отъезда Юстаса отправилась дальше под опекой людей епископа. Последнее было правдой, и Генри особо внушал ей, что девушка не возьмет греха на душу, если повинуется ему, ибо он старается для ее же блага.
Сломленная его напором, Милдрэд поклялась во всем. Да, никогда и никому она не скажет ни слова об этой истории, даже на исповеди обязана будет молчать, и только епископ Генри, если понадобится, имеет право освободить ее от этой клятвы.
Когда все было кончено, Генри облегченно перевел дух, даже по-отечески поцеловал в лоб поднявшуюся с колен девушку.
— Все. Теперь отдыхайте. Завтра утром за вами придут.
И, уже шагнув к двери, вдруг о чем-то вспомнил и повернулся.
— Надеюсь, вы не осмелитесь покидать стены госпиталя? Учтите, люди принца Юстаса еще в городе, и уж Хорса разыскивает вас, как натасканная ищейка. Вы ведь достаточно разумны, чтобы не попадаться ему на глаза?
Увидев прежний страх на ее лице, он едва смог сдержать улыбку. Но дело сделано, он завязал последний узелок на этой проблеме и теперь может со спокойной душой отправляться на пир в Уолвеси.
Настоятель Хомондского аббатства отец Френсис был худым сутулым человеком с лицом аскета, а приоресса Уилфрида оказалась морщинистой старушкой с удивительно ясным взором. К своей попутчице они отнеслись по-отечески приветливо, но девушка была так подавлена и молчалива, что пытавшиеся было разговорить ее спутники вскоре оставили свои намерения.
Они выехали затемно и по широкой Стокбрижской дороге направились на север — в широких конных носилках, затемненных плотными шторами и запряженных крепкими коренастыми мулами. Сопровождали их пятеро внушительных охранников в обшитых бляхами кожаных доспехах, в желудеобразных шлемах, с длинными копьями в руках — с таким эскортом путникам нечего было опасаться.
В пути Милдрэд почти не прислушивалась к негромкой беседе отца Френсиса и матушки Уилфриды. Замкнутая и молчаливая, она сидела в углу носилок, опустив на лицо капюшон своего почти по-монастырски строгого одеяния, и вспоминала все, что с ней приключилось. Теперь, предоставленная самой себе и имеющая возможность спокойно поразмыслить, она понимала, что во многом и впрямь есть ее вина. Она вела себя с Юстасом, будто с обычным человеком, не принимая во внимание того, какой властью он наделен. Добрый отзыв о нем ее отца заставил девушку видеть в нем обычного поклонника, не более. Но теперь Милдрэд отчаянно хотелось верить, что принц больше не вспомнит о ней. Ибо если вспомнит… От этой мысли ей делалось тошно. Нет, под защитой монастырских стен она будет сидеть тихо, как мышка, и Юстас никогда не узнает, где она укрылась. Какое счастье, что она не обмолвилась при нем о монастыре в Шрусбери!
Размышляла Милдрэд и о епископе. Конечно, он оказал ей услугу, но, вспоминая его настойчивость, она все больше склонялась к мысли, что хитрый прелат вертел ею, как хотел. И теперь клятва обязывает ее молчать обо всем случившемся, и даже своим родным и близким она не может поведать, какую роль в ее судьбе сыграл Юстас Блуаский.