— Я рассказал тебе что-то такое, чего не должен был рассказывать. О, если бы я только мог вспомнить, что именно! — Он растерянно потер лоб ладонью.
— Нет, ты не рассказывал, ты ничего мне не рассказывал, — попыталась она его успокоить. Она поняла, что лучше немедленно уйти отсюда, и инстинктивно почувствовала: нельзя, чтобы он догадался об этом намерении. И вот очень медленно, короткими незаметными шажками, она стала пробираться к выходу. Руки она держала за спиной, так чтобы можно было нащупать дверь и попытаться открыть ее прежде, чем он догадается, чего она хочет. В то же время Кэрол не отрываясь смотрела ему в глаза, пытаясь удержать его взгляд и таким образом отвлечь его внимание от своего медленного отступления. Ей стоило невероятного напряжения двигаться так ужасающе медленно. Так человек пятится от свернувшейся кольцами змеи, опасаясь, что, если он сделает слишком быстрый рывок, это скорее заставит ее броситься, а если он будет чересчур мешкать…
— Нет, рассказывал. Что-то такое, чего нельзя было рассказывать. А теперь ты пойдешь и кому-то скажешь. Кто-то следит за мной. И они придут и доберутся до меня, как обещали…
— Нет, честное слово, ты мне ничего не говорил, тебе только кажется, что ты говорил.
Вместо того чтобы успокоиться, он приходил все в большее возбуждение. Ему казалось, что ее лицо как-то съежилось. Кэрол уже не могла больше скрывать от него свои попытки ускользнуть. Она стояла у самой стенки, ее руки, незаметно вытянутые за спиной, отчаянно пытались нащупать дверной замок, но вместо этого натыкались на гладкую отштукатуренную поверхность. Она выбрала неверное направление, нужно было двигаться в другую сторону. Краешком глаза она увидела темный проем двери, до которой оставалось несколько ярдов. Если бы он только еще секунду-другую оставался там, где стоит…
Незаметно двигаться в сторону оказалось еще труднее, чем назад. Она осторожно ступала на один каблук и, перекатываясь на нем, поворачивала всю ступню, затем проделывала то же самое другой ногой, ставила их рядом и при этом старалась не сделать ни единого движения верхней частью туловища.
— Разве ты не помнишь? Я сидела на ручке твоего кресла и теребила твои волосы, вот и все, что я делала. A-а, не надо! — простонала она в отчаянии, едва успев увернуться в последнюю минуту.
Прошло лишь несколько секунд с того момента, как начался этот смертельный менуэт. Ей казалось, что прошла целая ночь. Если бы только у нее нашлась хотя бы одна из тех дьявольских сигарет, может быть…
Медленно продвигаясь боком, она случайно задела легкий столик или подставку, и какой-то маленький предмет упал на пол. Едва слышный, приглушенный стук — и она невольно выдала себя. Он заметил движение; этого было достаточно, лавина тронулась. Казалось, его натянутые нервы только этого и ждали, дав наконец волю тому, что, как она инстинктивно чувствовала с самого начала, должно было последовать с минуты на минуту. Он вышел из оцепенения и, словно неуклюжая восковая фигура, сошедшая с постамента, двинулся на нее, вытянув руки и сильно кренясь в сторону.
Кэрол бросилась к двери с придушенным, слабым криком, который, собственно, и криком назвать было нельзя. Судорожно размахивая руками, она успела лишь убедиться, что забытый ключ все еще торчит в замке. Ей пришлось проскочить мимо — он не дал ей времени что-нибудь предпринять.
Она оторвалась от стены и, срезая угол, метнулась к окну, которое виднелось с другой стороны. Шторы были задернуты, скрывая четкие очертания оконного переплета и обрекая на неудачу любую попытку выбить стекло и позвать на помощь через окно, — а это было все, на что она могла рассчитывать, уклоняясь от стремительного натиска. По обе стороны окна свисали тяжелые пропыленные портьеры. Обернувшись на бегу, она толкнула одну из портьер на своего преследователя, это немного задержало его, и ей удалось набросить свободный конец ему на голову.
В противоположном углу комнаты наискосок стоял ветхий диван. Она забежала за него, но не успела выскочить с другой стороны, как Милберн преградил ей путь.
Они дважды пробежали туда и обратно вдоль дивана, он со своей стороны, она со своей, это было похоже на игру в кошки-мышки или на пантомиму викторианской эпохи «Красавица и чудовище». Раньше, до того, как пять минут назад все это началось, она всегда смеялась над такими вещами, казавшимися ей совершенно неправдоподобными, принадлежащими другому миру; теперь она не будет смеяться над ними до конца своей жизни — хотя, очевидно, этой жизни оставалось две-три минуты.
— Не надо, — задыхаясь, повторяла она. — Нет! Не смей! Ты же знаешь, что с тобой сделают, если ты посмеешь, ты знаешь, что они с тобой сделают!