Но все уже произошло, и она, снова беременная, вынуждена оставить старших детей в Лондоне и отправиться с младшей дочерью на континент, чтобы оставить ее у чужих людей, такую маленькую, трогательную, грустную…
Филиппа пыталась заинтересовать дочь нарядами, которые та возьмет с собой, показывала огромный тюфяк, на котором девочка будет спать во время плавания на корабле, еще какие-то вещи. Джоанна была безучастна. Она все время думала, каким окажется мальчик, которого называют ее мужем, какие у него родители, и больше всего — как она будет там жить без Изабеллы и Эдуарда, без родителей. Ее увозят навсегда… Она плохо понимала это слово…
Немного утешало, что сначала они поедут, потом поплывут, потом опять поедут и отец и мать будут рядом с ней; она увидит леса и реки, море и горы, а это очень интересно…
Изабелла надула губы при расставании с родителями и заплакала. Почему они так поступают с ней? Бросают одну, а сами уезжают. Она, может быть, тоже любит путешествовать, не меньше, чем Джоанна… Отец поцеловал ее и обещал, что в следующий раз поедет с ней. Обязательно…
Когда корабль отплыл от берега и вокруг оказалось море, только море и больше ничего, Джоанна быстро забыла, куда и зачем они едут. Ей нравились волны, их цвет, их плеск, нравился огромный мягкий тюфяк, на котором она проводила немало времени, и хотелось, чтобы плавание продолжалось вечно.
Жарким июльским днем их корабль бросил якорь в устье Шельды. В Антверпене не было дворца, где могли бы останавливаться такие знатные персоны, и горожанин Сиркен Фордел, фламандский торговец, предложил свое жилище королевской семье. Он сказал, что будет гордиться их пребыванием в его скромном доме и сделает все, чтобы они были довольны.
Джоанна впервые увидела, как живут обыкновенные люди, и ей было очень любопытно.
Глубокой ночью мать разбудила ее, схватила в охапку и выбежала вместе с ней из горящего дома. Вокруг все было в огне и дыму, Джоанна задыхалась и кашляла. Отец, к счастью, был рядом с ними. А дом, любезно отданный в их распоряжение, вскоре превратился в груду дымящихся развалин.
Из темноты вышли несколько человек в надвинутых на лицо капюшонах и приблизились к королевскому семейству. Это были монахи и аббат из местного монастыря. Они пригласили короля и его свиту провести остаток ночи, а если потребуется, то и несколько дней в монастыре святого Михаила, куда те с благодарностью отправились.
Для Джоанны эта ночь была как продолжительный сон, временами страшный, временами увлекательный. Филиппе было до глубины души жаль гостеприимного хозяина и его жену, которые лишились жилища по вине гостей, чьи слуги неумеренно и небрежно пользовались огнем. Король Эдуард успокоил ее, сказав, что возместит погорельцам убытки с лихвой, чтобы эти достойные люди построили себе новый дом, еще лучше, чем прежний. Он не хотел, чтобы беременная Филиппа ехала с ними, но не смог устоять против ее желания во что бы то ни стало проводить Джоанну, а теперь был удручен тем, что ей пришлось перенести такое потрясение.
Несколько дней они отдыхали в Антверпене — осматривали город, многочисленные церкви, совершили плавание по реке Шельде, — и страшная ночь постепенно уходила в прошлое.
Эдуард ни на минуту не забывал о главной цели — найти побольше надежных союзников — и потому был огорчен, прослышав, что Людовик Баварский колеблется и склоняется к тому, чтобы поддержать короля Филиппа, а не его.
— Мне нужно обязательно увидеть Людовика и поговорить с глазу на глаз, — сказал он Филиппе. — А потом я отвезу Джоанну в Австрию. Ты же оставайся здесь, дорогая, и ожидай меня. В твоем положении лишние поездки ни к чему.
— Я поеду с вами, — упрямо возразила Филиппа.
— Но для тебя опасны все эти переезды! И мало ли что может случиться. Я так боялся во время пожара потерять вас обеих… К тому же ты должна прежде всего помышлять о будущем ребенке. Только о нем.
С этим Филиппа не могла не согласиться. Она подумала и сказала, что, возможно, для Джоанны будет даже немного легче, если она простится сначала с одним из родителей, а через какое-то время с другим, но не с обоими сразу. И еще одно пришло ей в голову: