Сразу по прибытии в Лондон король Эдуард собрал парламент, и ему удалось после долгих переговоров убедить его членов дать еще денег на подготовку к битве за овладение французской короной. В самом деле, какому английскому барону не хотелось прибавить к владениям на острове земли на континенте? Нужно быть безумцем, чтобы отказываться от них! Хотя, разумеется, не так просто заполучить эти земли, но видно было, их молодой король полон решимости, а то, что он и умеет кое-что, он уже успел доказать, расправившись с Мортимером и прибрав к рукам Шотландию. Так рассуждали бароны и потому, поспорив и поторговавшись для вида, уступили настоятельным требованиям Эдуарда.
После этого он отправился во дворец Тауэр, чтобы увидеть дочь, которая встретила его радостными слезами, чем тронула его до глубины души.
Король Эдуард был чадолюбив и души не чаял во всех своих детях, но к Изабелле у него было особое отношение: она почти сразу после рождения стала любимицей.
Он вообще был привержен к женскому обществу и, пожалуй, предпочитал его мужскому, хотя и хранил до сей поры верность жене, что отнюдь не значило, что он не обращал внимания на красивых женщин и в голове у него не возникали мысли, которые принято называть непристойными. Но все его желания понравиться прекрасному полу, обратить на себя внимание сводились к тому, чтобы лишний раз блеснуть перед дамами на рыцарском турнире, где он непременно выходил победителем, а также поразить их взоры новым нарядом, изящнее и великолепнее прежнего, подчеркивающим стройную фигуру и красивое лицо в обрамлении длинных светлых волос.
Кому-то, возможно, казались смешными и нелепыми эти маленькие слабости короля, от которого ожидали великих побед на полях сражений, но большинство принимало их с добродушной улыбкой, какую обычно адресуют любимому ребенку.
Изабелла чувствовала отцовское отношение к себе и по-детски пользовалась им. Вот и сейчас, после первых бурных минут встречи она в требовательном тоне пожелала узнать, почему ее столько времени держат тут взаперти и она не может даже увидеть дорогую мамочку.
— Милое дитя, ты ведь должна была слышать: мы готовимся к войне, и для тебя безопасней находиться в Лондоне, — ответил король.
— А для всех разве нет? — возразила Изабелла и позволила себе топнуть ногой. — Я не хочу быть в безопасности! Хочу к вам! Мне скучно тут! Все время уроки и рукоделие… Рукоделие и уроки!.. Я не как Джоанна. Это ей нравится вышивать!
— Бедная Джоанна! Сколько она перетерпела! — сказал отец.
— Зато ей не было скучно. Я умираю от тоски!.. Ведь ты обещал! Помнишь, ты обещал забрать меня отсюда?
— Когда война окончится, я сделаю это.
— Она никогда не окончится! Я знаю…
Девочка горько заплакала.
Печальное предчувствие охватило короля. Что, если устами ребенка глаголет истина и война будет длиться годы и годы?.. Он с самого начала понимал, что борьба за французскую корону не может быть скоротечной, а порой начинало казаться, что дело это вообще неосуществимо. Правда, он тут же отгонял подобные мысли.
— Ты ведь обещал… обещал, — продолжала твердить Изабелла. — Сам всегда говорил, что обещания надо выполнять. — Она увидела, что он заколебался, и утроила усилия: — Я не могу без вас… Не выдержу… Особенно без тебя…
Эдуард сдался.
— Хорошо, — сказал он. — Ты поедешь со мной.
О, как приятно было видеть ее мгновенно изменившееся лицо! Какая радость появилась на нем, какими красками заиграли щеки, глаза!
Он сжал ее в объятиях и признался:
— Я тоже не могу без тебя, мое дитя…
Филиппа в тревоге ожидала в Генте возвращения короля. Она знала, что с его приездом вероятность столкновения с Францией превратится в неизбежность. Все чаще вспоминала она о Робере д'Артуа и его дерзкой выходке с цаплей. Если бы не он, не его ненависть к королю Филиппу, все могло быть по-другому…
Эдуард не должен был поддаваться этому злобному искусителю, хотя тот и посмел назвать его трусом, — никто в Англии так не считает, наоборот, все знают, он смел до безрассудства и успел уже не раз доказать это в боях с шотландцами.
Филиппе было известно, что некоторым королева кажется чересчур мягкосердечной. Ну и пускай так думают. Эти люди не в состоянии понять, что мудрость жизни — в слаженности действий и чувств и что лад куда лучше разлада. Так же как мир лучше, чем война, а любовь гораздо благородней, чем ненависть, и приносит больше покоя и счастья.
Если бы Эдуард отбросил мысль о французской короне — о, как счастлива была бы она, Филиппа, и многие, многие другие!.. И в конечном счете он сам.