Кстати, моя дорогая, о снах. Посылаю тебе несколько ящиков с книгами, что хранились в твоих комнатах. Почти все это книги по странным предметам, нам понятным, — ясновидение, призраки, сны (вот почему я заговорил о снах), суеверия, вампиры, вервольфы и прочие подобные сверхъестественные сущности и вещи. Я пролистал некоторые из этих книг и увидел твои пометки, подчеркивания, комментарии, поэтому решил, что тебе будет не хватать этой литературы на новом месте. Уверен, тебе будет там уютнее, если рядом окажутся эти твои старые друзья. Я переписал названия книг и послал перечень в Лондон, так что когда ты посетишь меня, ты вновь почувствуешь себя дома во всех смыслах слова. Если ты вернешься ко мне навсегда, я с еще большей радостью, чем прежде, окажу тебе гостеприимство. Но убежден, что Руперт, который, я знаю, очень любит тебя, постарается сделать твою жизнь настолько счастливой, что ты не пожелаешь покинуть его. Поэтому мне придется часто приезжать, чтобы повидать вас обоих, пусть даже я буду вынужден надолго оставлять Крум. Странно, не так ли? Теперь, когда благодаря Роджеру Мелтону, столь любезно вспомнившему обо мне, я могу отправляться, куда пожелается, и делать, что пожелается, мне все больше хочется оставаться дома, греться у камина. Думаю, никто, кроме тебя и Руперта, не смог бы заставить меня расстаться с родным домом. Я много тружусь в моем маленьком полку, как я его называю. Мои воины прекрасны, и я уверен, мы сможем ими гордиться. Форменная одежда сшита, и сшита хорошо. Каждый из них — на вид командир. Говорю тебе, Джанет, когда мы поставим строем стражу Виссариона, мы будем гордиться ими. Осмелюсь сказать, двух месяцев хватит, чтобы добиться результатов, какие требуются от замковой стражи. Я сам привезу моих воинов. Руперт пишет мне, что, по его мнению, будет удобнее, если мы отправимся на отдельном корабле. Поэтому, когда через несколько недель я поеду в Лондон, то постараюсь нанять подходящее судно. Это, конечно же, намного облегчит дело доставки людей и избавит их самих от лишних волнений. Может быть, стоит нанять судно побольше, чтобы взять и всех твоих девушек? Они вроде бы не чужие друг другу. Да, солдат есть солдат, а девушки — это девушки. Но все они сородичи, члены одного клана; кроме того, я, их вождь, буду вместе с ними. Дай мне знать о твоем мнении и твоих пожеланиях на этот счет. Мистер Трент, которого я видел перед отъездом из Лондона, просил передать тебе его «почтительнейший привет» — это его слова, и я их здесь привожу. Трент — хороший человек, мне он нравится. Он обещал до конца месяца приехать ко мне в Крум погостить, и я с нетерпением жду этой радостной для нас обоих встречи.
До свидания, дорогая, и да хранит Господь тебя и нашего дорогого мальчика.
Любящий тебя дядя,
Колин Александр Макелпи
КНИГА III
ПОЯВЛЕНИЕ ЛЕДИ
Дневник Руперта Сент-Леджера
апреля 3-го, 1907
Я дождался полдня — вот этого часа, — чтобы приняться за подробное описание странного происшествия прошлой ночи. Я поговорил с людьми, в чьем здравом рассудке мне прежде не приходилось сомневаться. Я, как обычно, с аппетитом позавтракал и не нашел причин усомниться в том, что я сам здоров духом и телом. Для меня важно, чтобы нижеследующее повествование было не только правдивым в целом, но и точным в подробностях. Я изучил и описал столько случаев для Общества психических исследований, что не могу не знать о необходимости абсолютно точного изложения подобного материала вплоть до мельчайших деталей.
Вчера был вторник, второе апреля 1907 г. День прошел интересно, я занимался самыми разными делами. Вместе с тетей Джанет я съел ланч, а после чая мы вдвоем совершили прогулку по садам и особое внимание уделили месту, отведенному для нового японского сада, который мы назовем «Сад Джанет». Мы гуляли в плащах, потому что сезон дождей уже достиг своего пика, и можно было бы решить, что повторяется потоп, если бы не случались перерывы, в которые дождь готовился полить еще сильнее. Пока эти перерывы коротки, но, несомненно, станут продолжительнее по мере приближения сезона к концу. Мы вместе пообедали в семь часов. После обеда я выкурил сигару, а затем час провел с тетей Джанет в ее гостиной. Я покинул ее в половине одиннадцатого, отправился к себе и написал несколько писем. В десять минут двенадцатого я завел часы, чтобы они не отставали. Подготовившись ко сну, я отодвинул тяжелую штору на окне с видом на мраморные ступени, ведущие в итальянский сад. Перед тем как отодвинуть штору, я выключил свет, потому что мне хотелось взглянуть на сад, а уже потом ложиться. Тетя Джанет всегда считала необходимым (а может, это из правил приличия, я не разобрался) держать окна закрытыми и шторы опущенными. Со временем я добьюсь того, чтобы на мою комнату сие правило не распространялось, но пока перемена в стадии становления, и я, конечно же, не хочу торопиться или проявлять настойчивость, иначе задену чувства тети. Этой ночью я следовал старой привычке. Приятно было выглянуть в окно, потому что вид был по-своему несравненным. Затяжной дождь — непрекращающийся ливень, от которого потоки воды бурлили повсюду, — прошел, и в самых неожиданных местах вода скорее вилась струйками, чем бежала ручьями. Потоп вроде сменялся периодом слякоти. Было довольно светло — луна то и дело проглядывала сквозь плывшие по небу тяжелые тучи. От этого мерцающего света кусты и статуи наполняли сад причудливыми тенями. Длинная прямая дорожка, начинающаяся от мраморных ступеней под окном, покрыта мелким белым песком, взятым с морского берега в уединенном местечке к югу от замка. Кусты падуба тусклого, тиса, можжевельника, кипариса, пестролистного клена и спиреи, стоящие на некотором расстоянии друг от друга вдоль дорожки, напоминали привидения под проглядывавшей луной. Многочисленные вазы, статуи и урны, в слабом свете всегда казавшиеся призрачными, обрели совершенно фантастический облик. Прошлой ночью луна светила, на удивление, усердно и освещала не только сад до самой крепостной стены, но и мрачный строй великанов-деревьев в лесу за стеной, и пространство за лесом, вплоть до начала горной гряды, по серебристым склонам которой тоже поднимались деревья, тут и там отступавшие в сторону перед мощными утесами и гигантскими каменными бороздами обнаженной породы, — отступавшие и будто бравшие их в рамку.