— Благодарю вас… тысяча благодарностей! Но я должна идти! Должна! Должна! Я еще приду и попытаюсь выказать мою благодарность. А пока не считайте меня неблагодарной. — И она исчезла.
Я наблюдал, как она пронеслась вдоль белой дорожки, порхая от куста к кусту, от статуи к статуе, — точно так, как и явилась. В холодных серых предрассветных сумерках она казалась еще более призрачной, чем под черным покровом ночи.
Когда она скрылась из виду — под сенью леса, — я долго стоял на террасе и все высматривал ее, надеясь уловить очертания этой фигуры, этого образа, который, как я понял, уже обладал странной притягательностью для меня. У меня было чувство, что взгляд этих лучистых очей останется со мной до конца жизни. Какое-то колдовство проникло сквозь мои глаза, мою плоть и мое сердце до самых глубин моей души. В голове все смешалось. Я едва мог связно мыслить. Я был как во сне, реальность отдалилась. Не приходилось сомневаться, что призрачная фигура, бывшая столь близко от меня в темные ночные часы, обладала плотью и кровью. Но как же она была холодна, как холодна! Я не мог решить: то ли живая женщина держала меня ночью за руку, то ли мертвая, на время ожившая каким-то непостижимым образом.
Даже если бы я очень хотел найти ответ, мой мозг не справился бы с этой загадкой. Но я и не хотел… Все, несомненно, прояснится в свое время. А до тех пор я желал пребывать во сне, как и всякий спящий, чьи сновидения восхитительны, хотя порой перемежаются болью, удушьем, мороком и ужасом.
Итак, я закрыл окно и вновь задвинул штору, только теперь осознав, что стоял на влажном холодном мраморном полу террасы, — теперь, когда мои босые ноги стали согреваться от мягкого ковра. Чтобы согреться как следует, я забрался в кровать, на которой лежала она, и когда мне стало теплее, попытался все обдумать. Я бегло перебрал в уме все события ночи — или то, что представлялось мне фактами и запомнилось. Но чем дольше я размышлял, тем менее достоверной казалась мне любая возможность, и я обнаружил, что безуспешно пытаюсь примирить с логикой жизни мрачный эпизод прошедшей ночи. Мои усилия меня истощили, ведь я почти не мог сосредоточиться; я испытывал настоятельную потребность поспать и не стал противиться сну. Что мне снилось — если вообще снилось что-то, — не знаю. Только знаю, что был готов к пробуждению, когда пришло время. Это время обозначил настойчивый стук в дверь. Я выпрыгнул из кровати, мгновенно проснувшись, отпер дверь и вновь скользнул в кровать. С торопливым: «Можно войти?» — в комнату ступила тетя Джанет. Она, казалось, вздохнула с облегчением, увидев меня, и, не дожидаясь моего вопроса, поспешила объяснить свое раннее вторжение:
— Ой, мальчуган, я всю ночь о тебе беспокоилась! Мне снились такие жуткие сны, такие были видения, просто ужас! Я боялась, что… — Она отодвигала штору и, заметив мокрые следы повсюду на полу, сменила тон: — Что это ты, парень, вытворял после ванны? Ну что ж так безобразничать, а? Стыд такую работу другим задавать…
И она продолжала ворчать. А я радовался, слыша ее причитания, на которые способна только хорошая хозяйка дома, чьи представления о порядке оказались поруганными. Я терпеливо слушал ее тирады и ликовал: что бы она подумала (и сказала), знай она реальные факты. Хорошо, что я так легко отделался.
Дневник Руперта. Продолжение
апреля 10-го, 1907
Несколько дней после «происшествия», как я его называю, состояние моего ума было престранным. Я никому — даже тете Джанет — не рассказал о произошедшем. Даже она, пусть милая, сердечная, либерально мыслящая, разобралась бы, вероятно, не настолько, чтобы судить справедливо и проявлять терпимость, а мне бы не хотелось услышать неблагоприятное мнение о моей странной гостье. Почему-то мне была невыносима мысль, что кто-то обвинит ее в чем-нибудь, найдет в ней какие-нибудь пороки, хотя, как ни странно, я постоянно отстаивал ее перед моим внутренним голосом, ведь, вопреки желанию, не мог отделаться от постоянно смущающих меня мыслей, от разного рода вопросов, на которые трудно было ответить. Я обнаружил, что защищаю ее иногда как женщину, угнетенную страхами и физическими страданиями, а иногда — как нарушительницу законов, управляющих всем живым. По сути, я не мог решить для себя, вижу я в ней живую женщину или же обитательницу иного мира, ведущую странное существование и имеющую лишь случайную опору в нашем мире. Эта неопределенность пробудила во мне воображение, и мысли о зле, опасности, неясности моего положения, даже страх стали столь настойчиво одолевать меня и являлись в столь изменчивых обличьях, что моя вначале инстинктивная скрытность сделалась намеренной. Польза такой предосторожности вскоре стала очевидной — когда обнаружилось то, что занимало мысли тети Джанет.