У противоположной стены, где отдыхали на полу остальные делегаты, послышался кашель. Чиркнула спичка, сверкнул огонек, потянуло папиросным дымком. Маленький председатель быстро вскочил на ноги, хрипловато сказал:
— Подъем! Умываться, завтракать и запрягать лошадей!..
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
С тех пор как дед Назар увез в Усладу Анку, она ни разу не была в городе. Со времен детства у нее остались о Сарыни расплывчатые пятна воспоминаний: пестрые вывески на домах — или красно-кирпичных, или деревянных, выкрашенных в голубые и зеленые цвета. За прозрачными стеклами больших окон горит под солнцем что-то нарядное, радужное. На улице непрестанно мельтешат, шаркают по дощатому настилу прохожие. И пожалуй, крепче всего удержалась в памяти какая-то бесконечно длинная и недосягаемо высокая белая стена, а за нею — узорчатая, словно ярмарочная игрушка, уходящая в небо колокольня, льющая на землю серебряный частый трезвон.
Анке очень хотелось побывать в Сарыни — и любопытство подмывало, и жажда новизны. А главное — она верила, что в городе не только освежит детские впечатления, но и разберется в тех новых и насущных для нее жизненных вопросах, которые так остро волнуют и тревожат за последнее время.
Когда лошади, чуя близкий ночлег, легким махом вынесли возок на гору и миновали заваленную снегом дубовую рощу с уцелевшими редкими желтыми листьями, — перед глазами Анки открылась с высоты вся Сарынь. Первое, что она увидела, — это белую стену, огибавшую опушку рощи. Стена не такая уж высокая и длинная. За нею, конечно, был тогда монастырь, помнится женский. Возможно, вот у этого каменного углового выступа стояла Анка, держась за подол матери, и, запрокинув голову, слушала колокольный звон, а рядом уныло пели нищие. Теперь над воротами монастыря — полукруглая, похожая на арку вывеска: «Детский дом им. Н. К. Крупской». Дальше прорезывались сквозь морозный туманец две дымящие мельничные трубы. И ниже, по берегу замерзшей Волги, сгрудились выступы запорошенных крыш, балкончики, телеграфные столбы… Все это разграфлено вдоль и поперек ручейками улиц и переулков.
Подводы, играя колокольцами, ныряли по главной Советской улице, на которой снежных ухабов не меньше, чем в степи. «Мелькают надписи: «Уисполком», «Почта», «Госбанк», «Горбольница». Анка смотрит по сторонам. Качнет возок — и сердце у нее дрогнет сильнее… не в том ли вон розовом домике с причудливыми наличниками, что просиял в правом переулке и исчез, жила она с матерью… Прощай и здравствуй, блеснувшая в коротком сне, золотая и загадочная, веселая и грустная пора детства! Не твой ли смех вдруг зазвенит призывно над ухом, подбодрит и обрадует в минуту беды и усталости?..
Голос Парамонова заставил Анку очнуться:
— Смотри хорошенько на уездную нашу столицу!
— Да, да, — кивает она, — давно собиралась съездить.
Если бы Анка могла сопоставить, то убедилась бы, что захолустная Сарынь в последние годы заметно изменилась. Население увеличилось чуть ли не вдвое, улицы оживились. Из деревень понаехало много молодежи — в совпартшколу, педтехникум, на курсы кооператоров, лесничих, бакенщиков. К гвоздильному и кожевенному заводам были пристроены новые, хотя и небольшие цехи. Недалеко от впадения в Волгу речушки Сарынки выросло приземистое серобетонное здание гидростанции, а в помещении прежней электрической станции, с перебоями чихавшей нефтяным движком, открылась автотракторная ремонтная мастерская. Давнишние мечтания горожан о подводке к Сарыни железной дороги начали осуществляться: две изыскательные партии через леса и взгорья пробивали навстречу друг другу трассу будущей одноколейки. В городе открылось новое учреждение — Сарыньжелдорстрой. Рабочего и служилого люду все прибавлялось. И уже не «коренные» сарынчане задавали тон жизни, — их, словно сухую листву, ветром смело куда-то в ложбинки и ямки, там они тихо и догнивали. Всюду хозяйничали новые строители. Это они, с буссолями, учебниками и тетрадками, сновали по улицам города, пробегали с портфелями из профсовета в уисполком, заседали, спорили на бюро укома над планами и чертежами, по которым в волжском затоне повыше Сарыни следовало заложить большую судоверфь, а на территории Стожаровской волости отыскать нефть и горючие сланцы. Их не пугали стоверстные дебри и бездорожье кругом, глушь окрестных деревень и сел, где ломка старины порою переходила в рукопашную. Не смущало их и то обстоятельство, что сама Сарынь являлась пока еле приметной крапинкой на размахнутой во всю стену карте страны. Казалось, им интереснее и веселее творить самое трудное. Они требовательно писали в губернию, в Москву, настаивали и доказывали, что далеко не всем известная Сарынь на Волге должна превратиться в крупный промышленный город.