Анка сторожко смотрит на газетчика, а тот уже что-то строчит в своей книжечке. Она испуганно схватила его за руку:
— Ты чего там пишешь? Подожди. Я ведь еще ничего не сказала. Тут в два слова не скажешь. Приезжай в Усладу, сам погляди…
Паренек захлопнул книжку и сказал:
— Угу! Хорошо, так и запишем…
В это время другой, в черном пальто с каракулевым воротником, с длиннущими волосами, выбивающимися из-под шапки, весело крикнул: «Готово!» — и начал торопливо складывать черную, похожую на гармонь коробку. Анка с недоумением поглядела им вслед. Парамонов, сидевший рядом, рассмеялся:
— Припечатали! Завтра ищи себя в газете…
— Тут, брат, ухо не вешай. Народ такой, чуть зазевался — сейчас тебя на карточку…
— Всякая птаха своим клювом кормится!
— Эх, — спохватилась Анка, — сказать бы этому газетчику про нашего Филиппа, пусть написал бы.
— Без него напишем, — успокоил Парамонов.
Наутро делегаты показывали Анке пальцами на вторую страницу газеты и спрашивали:
— Узнаешь?!
Сверху полосы, в правой стороне, Анка увидела себя, с большими, чересчур строгими глазами и почему-то кривым носом. Под портретом было написано:
«Анна Воеводина, член сельсовета, делегат села Услады. Нашему сотруднику товарищ Воеводина сказала: «Советская власть так много дала женщине-крестьянке, что об этом нельзя рассказать, а надо самому побывать в деревне и видеть».
Читая, Анка сердито хмурилась.
— Это — зря! Я не так говорила…
Но самой было радостно. Номер газеты она бережно свернула и спрятала.
После закрытия съезда делегатов пригласили побыть еще день-другой в городе. Желающие отправились на экскурсии. Анка записалась в группу женотделки.
Антонина привела их на мельницу, где раньше сама работала обметальщицей — сметала со стен в мешок осевшую муку. Делегатов встретил у ворот председатель завкома Павел Свиридов — сухощавый, высокий человек лет пятидесяти. Волосы у него на голове и мохнатые брови над прищуристыми глазами сплошь белые, будто густо посыпаны мукой; кисти на левой руке нет, кожа култышки завернута внутрь, как у бумажного фунтика. Он был словоохотлив, подвижен, обо всем рассказывал с некоторой гордостью, словно о собственном хозяйстве, где есть чем похвалиться:
— Пожалуйте, дорогие гости, посмотрите, что мы делаем с вашей продукцией, как из зерна получаем муку. — Он остановился посредине двора, показал на трехэтажное кирпичное здание, похожее на башню, от основания до вершины припорошенное как бы снежной пылью. — Вот механическая мельница по выработке крупчатки и более грубого размола. Принадлежала до революции богатому купцу Андрону Силаеву, потом взята рабочим классом и доныне находится в его власти. Теперь, пожалуйте, осмотрим сердце и мозг нашего производства…
Свиридов, чуть пригибаясь, держа левую руку в кармане, а правой быстро размахивая, побежал в машинное отделение, так что гости еле успевали за ним. Он первым поднялся на железную площадку с перильцами, напомнившую Анке капитанский мостик на пароходе. Группа делегатов стояла наверху, а под ногами, в большом квадратном углублении, проделанном в цементном полу, шумно сопела громоздкая машина, распираемая собственной мощью. Металлические суставы, кулаки, рычаги согласованно терлись, размахивали, сновали, дыша нагретым маслом, поблескивая и сверкая. С неуловимой быстротой вертелось огромное колесо, превращаясь в сплошной диск; вверх нескончаемо бежал широкий ремень, и чувствовалось, что он приводит в движение по этажам десятки других механизмов, от которых все здание сдержанно гудит и подрагивает стенами.
— Сила! — заметил кто-то из делегатов.
Свиридов перегнулся через перильца, крикнул вниз:
— Механик, Лука Иванович! Объясни, как эту силу мы по косточкам собирали.
Откуда-то из-за двигателя вывернулся приземистый усатый человек в промасленной куртке и с таким же промасленным лицом. Запрокинув голову, вытирая руки тряпкой и порою размахивая ею, он говорил:
— Когда Андрон сбежал, тут все заморожено было. Одно туловище осталось, а части — разбросаны, поломаны, спрятаны. Собрались мы — вот Павел Кузьмич, я, другие молодцы, — начали из старого новое пилить, вытачивать, из двух одно клеить, по свалкам рыскать… Пошло дело!..
— Сами командовали? — прокричал Парамонов.
— Кому же еще, раз в командиры вызвались? Мы без дела, как голодные сироты…
Он еще раз взмахнул тряпкой, вдруг к чему-то прислушался, схватил с полочки масленку и опять скрылся за машиной.