Свиридов водил гостей по узким крутым лестницам, переходам и цехам, приговаривая свое неизменное: «Вот, пожалуйте, вальцовочное отделение, вот — набойное». Анка видела весь путь желтого пшеничного зерна, начиная от завалочных бункеров, куда его впервые засыпали, кончая металлическими лотками, откуда оно уже белой горячей мукой текло в подставленные пятипудовые мешки. Она впервые наблюдала собственными глазами проворную работу машин, точнейшую слаженность их частей, так разумно и вовремя помогающих друг другу. Но всего удивительней сами рабочие, на первый взгляд столь легко управляющие сложной и таинственной жизнью мельницы. Почти незаметным для Анки поворотом рычажка или колесика они то останавливают механизмы, то приказывают им вращаться быстрее, то прекращают поток муки, то заставляют вновь литься. Каждый знает свое дело и место. Не слышно ни окриков, ни понуканий. Люди связаны воедино, и эта мельница для них — одинаковый кров. «И нам так надо, — думает Анка. — А то копаемся в своих хлевушках, на отдельных обрезках. У кого соха поломается — сосед и не охнет: не моя пашня стоит. А здесь — нельзя. Случись в одном месте поломка — везде остановится, нужно бежать на помощь».
Анка присматривалась внимательней, подмечала мелочи. Вот двое рабочих, распялив горловины мешков ивовыми кольцами, набивают у лотков муку. Один — белобрысый плечистый парень, в розовой рубашке без пояса, — как-то нехотя уминает муку деревянной лопаткой. А сосед его, с круглой пыльной бородкой, в бумажном самодельном колпаке, уже схватил свой мешок за углы, крякнул, мигом подбросил зашивальщице, и та принялась орудовать иглой. Прежнее беспокойство шевельнулось у Анки: «С бородкой — вон как мешки швыряет; а этот, распоясанный, — словно мух впросонках считает. Неужели и здесь то же самое?..»
Когда все осмотрели, Свиридов пригласил гостей пообедать. Столы были накрыты в красном уголке. Анка села рядом со Свиридовым. Ей хотелось о многом расспросить председателя завкома, но она не знала, с чего начать, в замешательстве перекладывала с места на место ножик и вилку. И сам Павел Кузьмич, такой словоохотливый на мельнице, за столом оказался ненаходчивым, только повторял, ни к кому не обращаясь: «Прошу откушать, не стесняться» — и все двигался на месте, задевая Анку локтем засунутой в карман левой руки.
Анку заинтересовала увеличенная фотография под стеклом, обрамленная красной лентой, висевшая на стене. Лицо у человека на снимке худощавое, скуластое; карие глаза смотрят в упор; в подбородок упирается белый стоячий воротничок. Анка тронула Свиридова за локоть, показала на портрет:
— Кто такой будет?
Предзавкома быстро повернулся к ней, сразу оживился:
— О, это — большой наш человек! Зачинатель всей революции в Сарыни… Механиком у нас работал. Партийный крестный мой. Огненного сердца коммунар… Садоф Кириллович Гасилин…
Анка вдруг отодвинула тарелку, словно она помешала ей. Долго всматривалась в фотографию, тихо сказала:
— Вылитый… Похож…
— Как живой! — подтвердил Свиридов. — Мы карточку лучшему фотографу в губернию переснимать возили. В будущем году исполнится двадцать лет со дня геройской гибели Садофа Кирилловича. Собираемся ходатайствовать, чтобы наша мельница называлась имени товарища Гасилина.
— У нас в деревне сын его живет, — сказала Анка.
Свиридов даже подскочил, прищуристые глаза у него молодо блеснули:
— Семка!.. Не пропал, значит?.. Ты сама-то откуда?
— Из Услады.
— Это — где нефть открыли?
— Говорят, что открыли.
— Это да!..
Свиридов теребил белые мохнатые свои брови; удлиненное его лицо с синими прожилками на щеках и хрящеватом носу подергивалось от волнения. Он говорил сбивчиво, перескакивая от одного к другому:
— Нефть под боком… Вы там — быстренько ее. Мельница у нас вовсю закрутится… Ах, Семка!.. Я же его на руках носил. Как он там? Большой стал? Привет ему. Нет, меня он не помнит — совсем грудной был. Да мы ж с тобой, молодуха, почти что родня!..
— Вот я какую тебе гостью сосватала! — сказала с дальнего конца стола Антонина.
Разговор завязался общий. Свиридов вспоминал:
— Мы бы Андрона Силаева еще в пятом году свергли. Черкесы нагрянули… Садофа скрутили, я в лес подался, чуть не замерз.
— Да, Силаев, — вспомнила совсем осмелевшая Анка. — У нас Филипп Парфеныч есть, тоже Силаев. Он что — родня вашему или однофамилец?
Свиридов потянулся к полке, достал толстый альбом в кожаном переплете, с металлическими застежками, уцелевший от силаевских времен и хранимый в красном уголке как память о старине, — раскрыл, показал Анке: