Анка озадаченно сдвинула брови, потом, разорвав бумажку, подмигнула Ванюшке:
— Жара!
— Запарилась, — добродушно соглашается тот.
От порога с излюбленного места поднимается Федосеич. Убирает недоконченное свое рукоделие.
— Ну, начальство… тю-тю!.. разошлось по домам, срочной гонки не будет. Пора мне повестки разносить. — Он встряхивает на ладони кипу бумажек, качает головой. — Прежние советчики в год столько бумаги не изводили, а наши за один день настряпали. И когда только успевают?
Недалеко от сельсовета он увидел стоявших рядом Филиппа с Каплиным и проворно засеменил к ним, еще издали сняв шапку.
— Филиппу Парфенычу! Вот есть тут до тебя приглашение на завтра. Возьми, сделай милость, коли уж встретился.
— Д-домой бы снес, чего на улице суешь, — недовольно говорит Силаев. — Или лаптей не хватит ходить?
— Нет уж, прими, — настаивает сторож. — Конечно, обувка моя… тю-тю!.. не дорогая, да и не купленная. Ну и ты нынче в цене подешевел. Так что протяни ручку и возьми. Не побрезгуй. Счастливо вам беседовать! — И Федосеич, еще раз сняв шапку, затрусил дальше — маленький, аккуратно подпоясанный, быстрый.
Филипп глянул на бумажку и, скомкав, сунул в карман бекеши.
— Не с-сторож, а змей ехидный! Х-хорошенькое приглашение. Тут же настоящий штраф за беспатентную торговлю. Откуда она у меня? Всё — наветы по злобе.
— Ох, торгуешь понемногу, — жалостливо укоряет Каплин. — Вот и грядет судия средь бела дня.
— Мне один судия — там! — Филипп указал всей пятерней в небо. — А у нас б-бездомный пастух судьей заделался.
— Проиграли! — сквозь слезы причитает Никиша Каплин. — Сели нам на загривок, щелчком не собьешь.
Филипп озирается единственным глазом по сторонам, круто поворачивая голову.
— Не все еще!.. Шкура цела. Ш-шкуру надо беречь. Сбережем, если у доказчиков язык вырвем. Д-доказчику первый кнут… А там Егор с какой-нибудь подмогой успеет. — Он пригнулся к низенькому Каплину, почти касаясь бородой сморщенного испуганного лица его. — Ребята твои д-дома, никуда в разъезд не собираются?
— Ничего я не знаю, не ведаю, — отмахивается Никиша. — Не припутывай ты меня к сатанинским делам.
— Тебе и з-знать не положено. Я только говорю, чтобы сыновья твои никуда не отлучались.
Они расходятся, не попрощавшись. У Каплина в доме несчастье. Сноха Наташа ушла к своему отцу и предупредила, что будет требовать через суд раздела имущества.
По пути из сельсовета Семен завернул к Тулупову, постучал в окно.
Авдей вышел, застегивая пуговицы пиджака, под мышкой держит счеты.
— Ты зачем это?.. — удивился Семен. — Такой инструмент и у Гафарова найдется.
— Мои вернее будут, — серьезно ответил Авдей.
Отношения у пастуха с Тулуповым установились теперь ровные, но дружбой это нельзя назвать: Тулупов сдержан с Семеном, разговаривает не совсем охотно.
Так молча они и дошли до кооператива, только обменявшись короткими словами: «А Спирина нынче на ревизии не будет?» — «Нет, за дровами поехал».
Гафаров уже ждал их в магазине. На длинном прилавке, среди початых и еще не тронутых штук материи, среди коробок с пуговицами, нитками и мылом, разложены толстые книги, денежные документы, сшитые и наколотые на проволоку. Гафаров сидит за конторкой, что-то пишет, сверяясь в книгах. Лицо у него спокойное, непроницаемое, только рыжие брови часто шевелятся да в глазах нет-нет и вспыхнет злой огонь.
При виде нагромождения мануфактуры, картонок и бумаг Гасилин сразу теряется, держится как-то бочком; ему все кажется: тут, к чему ни притронься, может случиться подвох, — черт разберет эти премудрости торгового дела. И он ступает на носках, с оглядкой, говорит вполголоса. Тулупов, наоборот, чувствует себя уверенно, будто всю жизнь только и делал, что копался в отчетах и товарных остатках. Он сообразителен в цифрах, быстро складывает и вычитает в уме и кладет на счеты только подбитый итог. Авдей уселся рядом с Гафаровым, распахнул пиджак.
— Ну, будем заканчивать. Семен Садофыч, готовь черновик акта.
И Гасилин послушно раскладывает свои записи.
— Итак, значит, — торжественно и каким-то книжным языком начинает Авдей, — установили мы прошлый раз, что взятый среднемесячный оборот нашего магазина представляет десять тысяч семьсот восемьдесят четыре рубля. В год это складывается… — Тулупов на минуту умолкает, припоминая цифру, и четко произносит: — Сто семнадцать тысяч четыреста и восемь рублей. Так, Али Хусаинович?
— Совершенным так, — подтверждает Гафаров. — Светлая твоя башка.