— Голова у меня ясная, — соглашается Тулупов, — да дела приходится разбирать темные. Какой же у нас состоит, при таком обороте, чистый доход? Докладывай, председатель правления, ты же сам и закупщик. Обещал приготовить.
Гафаров прикрывает глаза синеватыми веками, но сквозь щелки следит за Авдеем и со вздохом признается:
— Не успел. Счетовод шибко захворал.
— Не вовремя его схватило, — усмехнулся Авдей. — Что же это ты родного сына плохо бережешь?
— Фершал напугал — тиф случился, — не слушая, продолжает Гафаров. — И семью может заразить. Гляди, к тебе не перешел бы. Давай отложим дело, а?..
— Ко мне не пристанет, — отвечает Тулупов. — Куда же ты заносишь наши барыши? Покажи, вдруг и без счетовода разберемся.
Кооператор достал из кармана маленькую записную книжку, перехваченную резинкой.
— Вот, в памяти держим. Потом в толстую тетрадку переносим…
Быстрым движением Тулупов вырвал у него книжку:
— А ну, глянем в твою память.
Гафаров испуганно метнулся к нему:
— Э, нет, отдай! Это — моя личным.
— Э, нет, — отвел его руку Авдей. — Теперь уж не твоя, а казенная…
Поплевывая на пальцы, он начал перелистывать книжку, качая головой:
— Цифры-то, цифры — темный лес! А что это за буквы? — сурово спросил он. — Какая курица лапой водила?
— Арабским словам пишем. Ты не поймешь.
— Слова арабские, зато цифры русские, разберем как-нибудь… Ты вот что, — еще суровее продолжал Авдей. — Ты лучше сам объясни эти слова, а то найдутся в городе грамотеи — на всяком языке прочитают. — Он ткнул пальцем в страницу. — Вот тут значится: «девятьсот семьдесят три ру» и «четырнадцать ко». Это что за сумма?
— Усушкам, утечкам, утрускам, — быстро проговорил Гафаров.
— Вон как! — опять качнул головой Авдей. — Вор круглых рублей не любит. Что же у тебя потекло и посохло?
— Керосин, постным маслам, крупа разнам…
— Акты подай! — уже грозно вскричал Тулупов.
Кооператор спрятал под бровями глаза, помолчал, развел руками:
— Мышам много развелось, разны бумагам сожрали. Ничего, акты новым составим, — свидетели есть.
— Заноси! — строго приказал Тулупов Семену. — Разборчивей пиши. — И продолжал допрашивать Гафарова: — Вот тут палочка и нуль стоят. Что такое?
— Поездкам в город за товаром.
— Значит, десять раз в год ездил?
— Так.
— А далее: «шестьдесят два» и «восемьдесят шесть»… Батюшки, прожорливая глотка — «сто восемь ру»! Куда столько?
— Суточным расходам… постоялый двор, чай с кренделями пил, — перечислял Гафаров.
— А это?! — воскликнул Авдей и даже привстал. — Двести тринадцать… И ведь не копеек, а рублей. Куда девались наши рубли?
— Годовым отчет был, угощенье был, — мрачно объяснил Гафаров. — Весь мир поил, кормил. Такой обычай.
— Только меня не позвал на этот обычай, того, кто три пая внес… Заноси, заноси! — не уставал повторять Тулупов Семену, пристукивая о прилавок кулаком, и Гасилин едва успевал записывать. — Еще добавь недостаток в наличной кассе, который в прошлом разе нашли.
— Уже покрыл, — вставил Гафаров.
— А мы эту покрышку не принимаем, — твердо сказал Авдей. Он встал, взялся за аршин. — Теперь приступим снимать остаток красной материи. Пастух, подавай крайний кусок!
Тут Гафаров обеими руками схватился за голову и простонал:
— Совсем больной стал! И лоб горит, и затылкам горит. Ревизия, отложим это дело, а?!
Авдей со звоном отбросил аршин на прилавок:
— А нам и этого хватит! В остальном городские счетчики разберутся. Пойдем, пастух! Поправляйся, Али Хусаиныч.
Но кооператор, вскочив, загородил им дорогу:
— Люди дорогие! Зачем так? Нынче кончили, завтра начнем. Ты сказал — не угощался. Пожалуста! Тут все есть. Ревизии тоже кушать, пить надо. Ну, не будем сердиться.
Тулупов молча отстранил его плечом и направился к двери.
На улице Гасилин всей грудью вздохнул холодный с морозцем воздух, — у него в голове гудело от цифр, рублей, и было такое ощущение, словно выбрался он наконец из болотной жижи, в которой торчал по самую шею.
— Фу, дьявол! Вот нечисть! Как из ямы выскочил.
Тулупов шел, высоко держа голову, шагал твердо, похрустывая снегом.
— Брезглив ты, пастух, — осуждающе сказал он. — Нет, раз уж начал нечисть разгребать — не бойся ручки испачкать, не пристанет.
И Семен невольно позавидовал, — столько было в Тулупове спокойного, чуть высокомерного достоинства, такая чувствовалась уверенная сила и независимость во всей фигуре, в походке. Хотелось взять Авдея за локоть, сказать что-нибудь хорошее. Да ведь как подступишься? Гордый человек, колючий. И Гасилин ограничился одним только вопросом: