Семен уже понял, что Конушкин — человек требовательный, ему подавай не слова, а факты. Он готов помочь в деле, но и с других спросит.
— Правильный поступок, — одобрил Гордей. — А что творится в кооперативе?
— Наша ревизия нашла там жульничество, как на ладони. Председателя кооперации Гафарова тоже надо немедленно гнать.
— И это верно.
— Нет, не верно! — вдруг возразила Анка.
Она поднялась с места. С ней творится сегодня что-то неладное: стоит и покачивается, кусает губы, говорит с трудом.
— Почему так находите? — спросил Конушкин.
— Прогнать недолго, а торговать кто будет?
— Что же, по-твоему, воров держать? — загорячился пастух.
— Не надо держать. А все-таки кого за прилавок поставим? Завтра же по всей Усладе женщины крик подымут: вешать и мерять не умеете.
— Она права, — указал Конушкин пальцем на Анку. — Присоединяюсь.
Собрание стало в тупик. Кем заменить Гафарова? На мельнице проще, там старший рабочий вполне справится, а торговлю знает во всей Усладе только Гафаров.
— Что же ты предлагаешь? — нетерпеливо допытывался пастух.
— Ничего не предлагаю, — медленно проговорила Анка. — Я только ставлю на обсуждение. Думайте.
Она село на место, тяжело дыша, согнувшись, почти припав грудью к столу. Семен так занят собранием, что не замечает странного ее поведения.
Неожиданно выручил Ванюшка Чеботарев. С выражением отчаянной решимости на своем веснушчатом, птичьем лице он сказал:
— Может, я очень смел, пусть другие поправят… Уроки с Андрюшкой Зыковым у меня скоро кончатся. Гармошку я почти что изучил, скоро освобождаюсь…
— Да брось ты с гармошкой, — сердито прикрикнул пастух. — Переходи к делу.
— Перехожу… Не знаю, позволяют ли правила… Одним словом, — если по акту Гафарова продолжать преследовать, но на работе временно оставить, а к нему для обучения торговой хитрости приставить молодого комсомольца? Выдвигаю свою кандидатуру. Чувствую, у меня дело пойдет на все сто процентов.
Гасилин сразу повеселел:
— А ведь подходяще будет! Ванюшка справится, он арифметик. Исчерпан вопрос.
— Минутку, не исчерпан, — остановил въедливый Конушкин. — Опять возвращаюсь к распорядку властью. Завоеванную власть полагается укрепить экономической силой. Мало кулака распатронить. Надо прикончить с крестьянской бедностью. А прикончить ее можно только в артели. Так учит командование. Наш председатель Совета не торопится открыть организационное собрание желающих. А комсомолец Сергей Дерябин плохо разъясняет своему отцу…
— Разъясняю, — с обидой сказал Сергунька.
— И что же вы разъяснили?
— С матерью советуется, с соседями.
— Удовлетворен, — закончил Конушкин, — только пусть поторопится, народ взволнован.
Отпустив комсомольцев, Семен задержал Конушкина и сказал ему:
— В план свой я думаю вовлечь еще одного верного человека: того же Самсона Дерябина.
Конушкин чуть поморщился, но все же согласился:
— Не возражаю, если заслуживает.
— Тогда пошли!
Втроем они закрылись в боковушке при сельсовете. Пастух положил обе руки на костлявые плечи Дерябина, крепко сжал:
— Хоть ты и беспартийный, но душа у тебя в основном правильная. Решили мы с Конушкиным тебе довериться… Как думаешь, что делать будем? Нас бьют, а мы все еще кулаками машем…
Дерябин качает головой, лезет в карман за подаренной Анкой махоркой.
— Видно, приходится их через коленку гнуть, чтобы хряснуло. Только — умело надо, тонко. А то знаешь как бывает, когда дугу гнут: вырвется конец — и хвать тебя по зубам.
— Тонко, тонко! — подтверждает Семен. — Умно ты рассуждаешь. Значит, так: опишу я подробно в бумаге, что знаем и в чем подозреваем, и направим с бумагой надежного посланца в волость, к Евдокиму Федоровичу Ситнову.
— Вопрос — кого послать?
— Никому из нас троих уезжать в такие решительные дни нельзя. Вся наша сила должна в сборе здесь быть, чтобы врага держать в узде. Без кого-нибудь из нас враги такое могут сотворить, что после и не расхлебаешь. Они только и смотрят — нет ли где слабины, не зазевался ли на своем посту человек.
Дерябин задумчиво пощипал бороду и твердо сказал:
— Федосеича!
Пастух пожал ему руку.
— Верно! Угадал! Не зря меня тянет к тебе. Одной дубинкой сразу трех зайцев убьем: и последнего языка с лишних глаз ушлем, и бумагу он в волость доставит, и Филипп при нас пошевелиться не посмеет. Утречком готовь Федосеичу подводу.