Когда схватки немного унялись, Анка услышала осторожное, настойчивое царапанье в наружную сенную дверь. Она тревожно прислушалась, потом догадалась и как можно громче сказала:
— Редедя, пошел!
Царапанье прекратилось. Но через несколько минут раздалось постукивание. Анка еле встала с кровати, держась за стенку, подошла к двери, припала ухом. Постукивание слышится отчетливо. Кто-то приподнимает кверху сенную дверь и пытается снять ее с петель. Анка бросилась от порога к столу. «Звать на помощь? Не услышат: покойный дед купил избу на краю села. Разбить окно? Выпрыгнуть? Схватят там, снаружи». Последний раз стукнув, дверь сорвалась с петель. Слышатся шаги в сенях. Дернули за скобку избяной двери. Казалось, оглушительно лязгнул крючок в пробое.
— Кто? — дико крикнула Анка.
В сенях затихло. Но вскоре послышалось мерное подергивание двери. Там, видно, надеялись, что крючок сам выскочит из пробоя.
В тоске Анка прижалась лбом к стеклу: «Что это — во сне, в бреду?..» За окном висит сыроватая мартовская наволочная ночь. Темно, глухо, некому помочь. Опять схватила резкая боль. Сердце заметалось в гулких торопливых ударах. Кажется, что кто-то пытается поймать его и сжать в жесткой ладони. Она шатнулась и снова повалилась на кровать. Порою Анка открывала глаза. По горнице плавают красноватые круги. По-прежнему слышатся мерные подергивания двери. Угрожающе лязгая, крючок скачет в просторном пробое. А рукомойник звонко и равнодушно отсчитывает капли. Анка зашлась раздирающим криком:
— Уйди-ите! Уйди-ите!..
Потом хлынула откуда-то темнота и все залила.
Письмо в Стожары давалось Семену с трудом. К проклятым длинным фразам никак нельзя было пристроить точку. Пастух ерошил волосы, досадливо взмахивал рукой и успокаивал себя:
— Ладно, Евдоким Федорович — грамотей почище меня, разберет. Главное, не пропустить бы чего.
Он перебирал в уме усладовские события, сверял с тем, что записано. «Вот совсем было запамятовал: кто-то подходил к Анкиной избе, подсматривал, когда мы составляли акт ревизии. Это ведь не простое любопытство. А погромные выкрики на перевыборном собрании… Или ночные сборища у Филиппа…»
Теперь, кажется, все.
Семен вышел из своей боковушки в общую комнату. Федосеич лежит на лавке, положив под голову шапку. Пастух тронул его за плечо. Сторож открыл ясные глаза:
— Чего… тю-тю!.. тормошишь? Тормошить надо сонных.
Он сел, свесив коротенькие ноги, достал ложечку, сладко зажмурился, приготовясь ковырять в ушах.
— Ну что, сторговались? Посылать, не посылать… Словно на небо душу снаряжали. Чего бы проще: вызвали меня да спросили. Нет, все секреты. А я вот… тю-тю!.. возьму и не пойду. Эх, простоты в вас мало.
— Все слышал? — спросил пастух.
— А то нет. Я же не покойный дед Назар. У меня уши пробкой не заткнуты. Вот прочищалку всегда при себе держу.
— Тогда разговор у нас будет короткий, — сказал пастух. — У бедняцких людей будет к тебе последняя докука. Послужишь, что ли, еще разок?
— Моего отказа народ еще ни разу не слышал. Ты не закаивайся, что в последний. Богатеть мы только еще собираемся. А где бедность, там и просьба.
Пастух передал ему толстый, прошитый нитками пакет.
— Завтра же, в четверг, затемно выходи в волость. Снесешь пакет. Тут написано, кому отдать: Ситнову Евдокиму Федоровичу. Не забудешь?
Федосеич засунул пакет за пазуху.
— Забуду, так надпись прочитаю: грамотный.
— Чтоб ни одна живая душа не знала, — предупредил Семен. — Проведают — по дороге тебя пришибут и пакет отнимут.
Сторож направился к порогу, взялся за пучок лык:
— Не учи. Теперь все дело в новых лаптях. В старых какая ходьба.
Быстро орудуя кочедыком, он разговорился:
— По дороге они меня не пымают. Не им пымать… Я ведь не из простых. У ключищинского барина в бегунах служил… Барин у нас был немного того… из-за угла мешком пуганный. Лошадей держал, а по мелочам на них не ездил. Бывало, понадобится поспеловской вдовой барыне письмо передать, сейчас он дерг за веревочку два раза. Это значит — меня зовет. Федя, говорит, сроку тебе три часа, чтоб за это время туда и обратно. Тю-тю!.. До поспеловской барыни пятнадцать верст с гаком. А гак кто мерил? Ну, и бежишь. Да, бывало, выгадываешь минут за пяток пораньше вернуться: за каждую минуту четвертак — такой был у нас с барином уговор…
Пастух с любопытством слушал этот рассказ, который казался ему тысячелетней стариной.