— Вон у тебя какая неправильность в акте! Не на того напал. Дорогой и непродажный. Совесть для себя держу — продажной нет.
— Мы ведь не с пятеркой, не с трешницам. Мы не к Тулупову Авдейке — к тебе идем. Много дадим!
— В складчину, значит? — усмехнулся Семен.
— В складчину или как — тебе тьфу! Тебе считать только надо. Сердце, зачем будем ругаться? Мы хотим друзьями быть! Считай… — Он выхватил из кармана пачку, завернутую в белую бумажку, аккуратно перевязанную черной ниткой.
Пастух отступил на несколько шагов.
— Неправильно, Али Хусаиныч. Я думаю — надо знать, чьи деньги; если свои даешь, один ответ будешь держать, а если украденными делишься, ответ другой — покрепче…
— Брось меня подкорять, — примиряюще сказал Гафаров. — Мы не на суде.
— Не довелось бы на суде. Хотели тебя помиловать, да уж теперь, видно, не придется.
— А мы не хотим на суде. Деньги даем, с деньгами дружбу даем. Хорошо жить будешь! Не пойдем мы судиться.
— Не пойдешь — поведут да еще провожатого дадут.
Гафаров помолчал и сказал фальшиво веселым голосом:
— Хвалить надо. Молодца! Коммерсантам! Торговаться умеешь. Сперва напугаешь, потом цену назначишь. — Он опять покопался в шкафчике. — Сотням мало?.. Вот еще одну четвертную кладем.
— Лучше зашей себе в шапку, — ответил Семен, — пригодятся, когда сидеть будешь…
— Пастух! — строго воскликнул кооператор, его густые рыжие брови взлетели вверх, глаза вспыхнули нехорошим огнем. — Тебе деньги дают, а не горшечны черепкам. На ноги встанешь! Овцам бросишь пасти. Еще прибавить можем.
— Мне с деньгами без дела скучно будет.
— Даем без свидетелей. Дело чистое.
— Кабы свидетели были, я с тобой по-другому бы и говорить стал: за ворот да в ящик…
— Еще одно умное слово сказал, — похвалил Гафаров. — Чего же ты хлопотом занимался? Ну, хорошо. Поверим — я сяду: ты с Тулуповым на мою торговлю актам писал. А где на других людей свидетели? Был один, бог его в колодец затолкал…
Во время этих слов Гафаров как-то боком, воровато проскочил мимо пастуха и неловко задел его локтем.
— Где у тебя на других моих дружкам свидетели? — дрогнувшим голосом переспросил Али.
— Еще язык найдется.
Гафаров равнодушно махнул рукой:
— Говор про старым сторож ведешь? Ну-у, плоха надежда!
Семен подумал, что Федосеич, вероятно, уже едет из Стожаров домой, и весело ответил:
— Этого вы не укусите. Он не в таком уме и возрасте, чтобы с плохими товарищами ночью мимо колодцев ходить.
Гафаров еще раз прошелся по комнате и вдруг, остановившись против пастуха, грозно спросил:
— Значит, не будешь брать?!
Пастух надел картуз:
— Нет, зря разорялся ты…
— Ну, ну… твоим глазам виднее! — Кооператор подошел к переборке, тихо побарабанил в нее пальцами. — Хотел тебе хороший жизням дать, добром взять, не хочешь — придется силам совать…
На стук из-за переборки тихой, крадущейся походкой вышел Игнатий Тараканов. Он озабоченно надел на нос очки и хлопнул брезентовым портфелем по столу.
— Молодой человек, — заговорил он торжественно. — Мне очень и очень жаль вас, как сына родного жаль. Однако вы сами себе счастья не хотите…
Тараканов сел к столу и с тяжелым вздохом расстегнул портфель.
— Ну, что же, будем актик писать! Али Хусаиныч, дай-ка чернильцу. Ручка и бумага всегда при мне…
Пастух растерянно переводит глаза то на одного, то на другого. Он чувствует, что-то страшное происходит, но никак не может понять, в чем дело.
— Червончики-то у нас, — продолжал Тараканов, — меченые — все номерочки переписаны. Ныне за вымогательство ох как по головке не гладят. — Разглаживая лист бумаги, Тараканов из-под очков пытливо взирает на пастуха и убедительно говорит: — Последний раз прошу — добром поделаться надо. Вы при пиках остались. Сейчас писать начну…
От напряженного раздумья лоб у Семена покрывается мелкими каплями испарины, а на темном лице проступают ярко-красные пятна. Вдруг он вздрогнул, сунул руку в карман, торопливо и испуганно пошарил там. Тараканов страдальчески морщится, соболезнующе кивает головой, раскалывается мелким дряблым смешком:
— Тут, тут!.. Иль забыли, куда клали? Правой ручкой в правый карман…
Пастух выхватил из кармана белую пачку, аккуратно крест-накрест перевязанную черной ниткой, ошеломленно повертел ее в пальцах.
— Они, они самые-с, — дряблым смешком рассмеялся Тараканов. Затем позвал: — Дедушка Никиша! Никита Родионыч, пожалуйте-с сюда. Честь имею представить, — слегка поклонился Тараканов пастуху, — второй свидетель вашей денежной взятки в сто двадцать пять червонных рублей.