Выйдя из чуланчика, Никиша завизжал:
— Взял! Прельстился на деньги, сатана! Другим яму рыл, сам в нее попался!..
Тараканов постучал о стол концом ручки:
— Без крика, без крика.
Семен все еще мнет в пальцах сверток. Потом, словно обожженный, отбросил его в дальний угол. Кровь хлынула к лицу, залила красной пеной глаза. Качнувшись, он шагнул к Тараканову, пытаясь что-то сказать сквозь отрывистое свистящее дыхание.
Игнатий, держась за спинку стула, медленно приподнимается с места.
Пастух неожиданно прыгнул к нему. Левой рукой схватил Игнатия за ворот, а ладонью правой яростно хватил по щеке. Тараканов запрокинулся, посинел.
Перехваченным от злобы голосом пастух прохрипел:
— Змеиная шкура!.. Ты кого, зеленый ящер, судебным кодексом стращаешь? Я за него готов кровь пролить! Кишки из тебя по нитке вымотаю! Дыханье выжму! Гад!
Под следующим ударом тонко зазвенели разбитые очки, Игнатий грохнулся вместе со стулом. Первым опомнился рыжий Гафаров. Он весь ощетинился и, спрятав за спину гирю, тяжело задышал, подкрадываясь к пастуху.
Тот отскочил и, дрожа, прислонился к печке. Рванул из-за пояса брюк наган, щелкнул предохранителем, заорал:
— Брось гирю! Стену мозгами измажу…
Дедушка Никиша икнул от страха и, поджав брюхо, медленно осел на пол.
Гафаров положил гирю на стол и спрятался за самовар.
Пастух сунул револьвер за очкур, перевел дыхание.
— Счастье ваше, что в драку не ввязались! Всех бы к матери друг за дружкой пустил. Трех таких гадов пришить! Да тут под ответ с песней можно идти!.. — Он весело крикнул Гафарову: — Ну, вылезай из-за самовара, видишь, други твои расклеились…
Широкой своей походкой он вышел и хлопнул дверью так, что, жалобно дребезжа, запрыгала на столе посуда.
Поднявшись, Тараканов налил дрожащими руками крепкого, до черноты, чаю, залпом выпил и последним глотком шумно прополоскал горло. Потом, кряхтя, начал искать на полу разбитые очки, в то же время жаловался:
— Дело не умеете делать! Пропадешь с вами, сгниешь в тюрьме с такими помощниками. — Он вскочил, злобно запрыгал около Гафарова. — какой уговор был, рыжая морда? Тебе чего надо было делать в случае скандала?!
Кооператор виновато поправил тюбетейку на бритой голове.
— Кричать надо было, чтоб народ бежал! Не мог, страх напал.
— Засудит он нас теперь, — причитал дедушка Никиша.
Тараканов застегивал портфель.
— Не засудит! С его стороны свидетелей не было. Однако — дураки-с!.. Ты, торгаш! — крикнул он Гафарову. — Портвейну хоть, что ли, догадайся налей!
Выбравшись от Гафарова, пастух в темноте прямиком лезет через сугробы, возбужденно разговаривая сам с собою:
— Ну и шкуры собачьи! Вот так шкуры! Надо же было такое придумать! Подозревал, что они Тулупова купили, а сам чуть в лапы им не попался. Ах, дурак, дурак! Пойду послушаю, чем они дышат… Вот те послушал! Ах, баран, баран! В три кнута тебя хлестать надо! Хлестать да приговаривать: «Не умничай без толку! Не шляйся по чужим дворам!»
Он осторожно, стараясь не скрипеть снегом, обходит вокруг Анкиной избы. Ставни плотно закрыты, но в щели струится желтый свет. Семен опускается на свое уже привычное место — на завалинке возле глухого простенка.
Анка неслышно вышла на крыльцо, тихо спросила:
— Кто тут сидит?
Пастух испуганно вскочил с завалинки. От крыльца слышится ласковый смех, знакомый грудной голос:
— Все сторожишь, Семен? Все ходишь? — Анка вступает в полосу света, пробивающуюся сквозь ставень, протягивает руку и зовет: — Пойдем в избу… Не греми сапогами, — шепчет она в сенях, — разбудишь… Ты чего, Семен, так сторожишь меня? Шагай же через порог! Или забыл, как дверь открывается?
Вот они и в избе. Семен недоверчиво озирается. Все по-старому: синенькая скатерть на столе, стопка книг и тетрадей, белая занавеска на окне. Ах, как давно он не был здесь! В правом углу, рядом с Анкиной кроватью, — зыбка, занавешенная цветастым пологом.
Анка тронула пастуха за плечо.
— Чего оглядываешься? Не узнаешь? Вот уж и краснеть начал. Знаю, знаю, что скажешь…
В голове у Семена гудит; сердце не поймешь: или готово остановиться, или вот сейчас задушит тяжкими, короткими толчками. Пастух обессиленно опускается на лавку, промолвив:
— Анка! Эх, Анка!..
— Ну, ну, молчи. Все понятно. Садись вот сюда, поближе. А мне лежать надо…
Она берет стул, придвигает его вплотную к кровати. Сама же, морщась и улыбаясь, осторожно ложится, оправляя на коленях платье. Изменилась Анка: черты бледного лица стали еще тоньше, глаза еще шире.