В сенях пастух стоит и ждет: может быть, Анка окликнет его. Но она не выходит даже запереть сеней.
По селу горланят петухи. Моросит не то снег, не то дождь. Опустив голову, пастух медленно идет домой.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Все время держались крепкие утренники. И вдруг за какие-нибудь сутки все изменилось. К завтраку солнце припекло, и ледяная корка на сугробах начала плавиться, словно воск под огнем. В полдень с юга хлынул теплый ветер, и с гор по оврагам загрохотали мутные студеные ключи. В воздухе испарина. На гумнах тревожно ревет скотина. Во всю ширь Волги обнажился из-под снега синий лед, его уже заливает вода.
Мужики под солнцем все чаще снимают зимние барашковые шапки и смотрят на пропахшую по́том меховую тулью. Рыбаки выходят на берег Волги и ощупывают вытаявшие из-под снега днища лодок. У дворов крестьян — стук молотков по телегам. Кузнец Порохин по целым дням не выходит из кузницы. У амбаров зажиточных хозяев — шуршание сит: там просеивают семена, вьется пыльный дымок.
Беднякам делать почти что нечего. Люди сидят на завалинках, подставляют бороды солнцу. Но солнце не радует. Слышится то равнодушно-тихий, то злобный и громкий говор.
— Добрые хозяева в поле глядят!
— Глядеть и нам не запрет, да выехать не с чем.
— Я двадцать сажень под рожь вспахал, а яровую, видно, другие за меня посеют…
— Они посеют, а ты жать к ним из-за хлебной корки пойдешь. Эх, кабы семян пудиков пяток!
— У меня вот и есть, да запрячь нечего…
— Бабу охомутай…
— Пастух, сказывают, об семенах хлопочет…
— Выхлопочут и по себе разделят…
— Ну нет, этот не такой… Только на всех не хватит.
— Все они хороши, пока за них руку поднимают!
Другие бродят от двора к двору. Тут поглядят, как крепкий пахарь смазывает плуг, там у амбара чужого дяди с завистью пропустят сквозь пальцы сытое зерно.
— Двухлемешный плужок! Эх, кабы мне такой!
— А зерно-то! Так и просится в землю.
К группе таких говорунов подходит Гордей Конушкин, здоровается, приложив ладонь к буденовке.
— Что, неорганизованные, чужое счастье глаз колет?
— Мы же не из зависти, — слышится голос. — Дай господь и соседу удачи.
— А вдруг ошибется бог адресом и тебе пришлет? Неужели откажешься?
— Чужого не надо, — жмется мужик. — От этого на ноги не встанешь.
— Никогда вы в полный рост не встанете, если друг на друга не обопретесь.
Сам Конушкин стоит твердо, словно приземистый молодой дубок: ноги чуть расставил, шинель распахнул, руки под шинелью заложил за спину.
— Поддерживать надо, как в армии, — продолжает он, — чтобы локоть к локтю!
Ему отвечают со смешком:
— Держал худой тощего, — обоих ветром покачнуло.
— А власть на что? Надо ей голос подать. Откликнется. Вот я отрапортовал письменно кому надо в город — и ответ, пожалуйте… — Конушкин достает из-за отворота рукава бумажку. — Так и пишут: «В случае организации артели отпущены будут в долгосрочный кредит инвентарь и кони».
— Ну, ну! — недоверчиво возражает бородатый дядя в тулупе, но без шапки. — Артели еще и в заводе нет, а тебе кредит припасли. Подставляй карман…
— Да ты грамотный? Читай сам!
Бумажка ходит по рукам. Ее даже на свет рассматривают.
— С печатью, братцы!
— Великое дело дотошность! Отписал — и в ответ получил.
— Да уж придется друг к дружке сбиваться. А то изопреешь, как навозная куча.
— Нынче вечером, — говорит Конушкин, — в читальне — организационное собрание. Являйтесь, послушайте. Не понравится — на вожжах не потащим.
Он переходит к другой группе и терпеливо все заводит с начала. Как настойчивый дятел твердую кору, долбит Конушкин усладовцев.
Потолкавшись на людях сколько хотелось, Гордей направляется в узенький переулок, где живет Тулупов. Он не сразу подходит ко двору. Приостанавливается на углу переулка и, прищурясь, оценивающе разглядывает постройки — косоплечую избу, длинную, осевшую соломенную крышу сарая. Причмокнул Конушкин и пробормотал: «Только всего и богатства что похвальба».
Из-за сарая доносится приглушенный стук топора и какое-то скрежетание, словно вытаскивают из древесины давнишний, глубоко вогнанный гвоздь. Решительно поправив буденовку, Гордей зашагал к сараю.
На односкатной крыше обветшалой погребицы стоит Тулупов и отдирает доску за доской. Обомшелые, с прозеленью тесины и стропилины трухляво переламываются в его сильных руках. Авдей с грохотом сбрасывает обломки вниз.
Конушкин присел на бревно и, дождавшись, когда Авдей оторвал последнюю доску, спросил громко: