— Рушишь?
Тулупов испуганно вскинул голову, точно его застали за каким-то не совсем честным делом, но сейчас же овладел собой, спокойно ответил:
— Ломаю. Надумал с погребицы начать.
Спрыгнул на землю, пнул подвернувшийся кругляш.
— Сплошной червяк и гриб. Пора менять.
— Погребицу сокрушить — не велика война, — заметил Гордей и кивнул на остальные постройки. — А вот как разворошишь все это да как не хватит припасов… Бойцов-то четверо растет?
— Четверо. Кажись, пятый к осени на очереди.
— Взвод! — улыбнулся Конушкин. — Молодежи прежде всего крыша над головой нужна, а потом уж каша с молоком.
— Подсчитано, — коротко уронил Авдей. — Осилю.
— А точно подсчитал? Излишков не получилось? Эй, Пахомыч! Со мной мог бы и по-другому. Я — человек военной техники, счет силам знаю.
Тулупов промолчал, сел рядом с Гордеем, посмотрел на суетню воробьев над застрехой сарая, должно быть уже выбирающих место для гнезд, и вдруг положил руку на колено Конушкина:
— Слушай-ка, о чем я подумал. Парень ты не женатый, хоть и лошадный, к хозяйству еще не совсем прибился… — Он указал на свою избу, и в лице у него что-то передернулось. — Пособил бы мне перетрясти все это. А потом я тебе в чем-нибудь отработаю. За мной не пропадет, сам знаешь.
— Это так, — согласился Конушкин. — Этому нас командование учит: ты меня не выдай, я за тебя постою. Только, видишь ли, какие у меня хлопоты…
Он достал бумажку, передал Авдею. Тот прочитал несколько раз, даже повторил вслух: «…отпущены будут в долгосрочный кредит инвентарь и кони». Вернул бумажку Конушкину, с обычной своей деловитостью спросил:
— Проценты большие возьмут?
— Что-о?! — удивился Гордей. — Или мы заграничному банку кланяемся? Своя казна!
Оба помолчали. Конушкин с излишней старательностью складывал бумажку, долго засовывал ее за отворот рукава. Откашлялся в нерешительности, затрудняясь, с чего начать.
— Вот, значит, будет у нас нынче вечером сбор…
— И много народу придет? — равнодушно спросил Авдей.
— С точностью не могу сказать… Читальню-то знаешь?
— Не за горами, — пробормотал Тулупов.
— Все обсудим и установим…
— Та-ак, — протянул Авдей.
— Значит, ровно в девять вечера…
Не дождавшись ответа, Конушкин поднялся.
— Стало быть, увидимся?
— Соседи, почему не увидеться.
И Гордей опять пошел толкаться из переулка в переулок, от дома к дому, заводя одни и те же разговоры.
А солнце припекает все сильнее. Шумные ручьи мчатся с гор к Волге, протачивают на береговом припае лунки и устремляются под лед, образуя пенистые водовороты. Лед пучит, как тесто. Изредка на реке слышится угрожающее потрескивание. Сиротливо чернеет посредине Волги пустынная, заброшенная дорога. Из полей в Усладу идет весна.
На улицах Услады стало еще оживленнее, людей прибавилось. Самые дряхлые старики и старухи, всю зиму пролежавшие на печке, и те выползли на воздух. Белобрысый подросток бежит с горы к сельсоветской площади, размахивая руками, пытаясь что-то кричать. Споткнувшись, он растягивается во весь рост, въехав лицом в грязную лужу. Но тут же вскакивает, заливается на все село:
— Семян привезли! — По его перемазанному лицу вместе с грязью растекается радость.
— Врешь! — замахивается палкой старик. — За такой обман отлупить тебя надо!
Но парень бежит уже к другой группе мужиков.
— Семена приехали!
Люди торопливо ползут в гору, к общественному амбару. Здесь стоит вереница подвод. От лошадей, измученных испорченной дорогой, идет пар. Они мотают головами и щерят желтые зубы на мешки с зерном. Сухо шумя, льется золотая жирная пшеница в сусеки.
С книжечкой и карандашом в руках пастух отмечает подводы.
— Дядя Гаврила, подавай — твой черед! Серафим Павлыч, ну-ка вытряхай полог, там у тебя фунтов пять завернулось. Негоже, брат! У кого стащил? Сам у себя!
— Нечаянно завернулось, — смущенно говорит дядя Серафим и все же украдкой сует в карман горсть семян. — Брошу на огороде, — бормочет он, — погляжу, какая всхожесть будет!
Другие пробуют зерно на зубок:
— Всхожая!..
— Товарищи! — кричит пастух. — Чего тут толочься, как овцам у водопоя, помеха только! Приходите в Совет, как закончим приемку — распределять начнем.
Через час сельсовет переполняется народом. Дубовый барьерчик, недавно поставленный перед столом Дерябина, трещит под напором грудей и локтей. Жарко. Из-под шапок и потных спутанных волос у людей блестят глаза.