— Тише, не напирай! Читай громче, писарь! Кто там следующий?
— Савелий Крючков в семи пудах нуждается…
— Это какой Савелий — Иваныч или Кузьмич?
— Кузьмич.
— Стыдно ему просить! — кричат из угла от печки. — У него еще от третьегоднего посева пудов сто в амбаре.
— Две лошади! — поддерживают от двери. — Овец десяток… Шубу новую сшил…
— Отказать! — дружно кричат все.
Писарь Петр Иванович затравленно озирается по сторонам и продолжает читать:
— Таранов Михаил на десятину просит.
— Этому дать. Погорел недавно.
— Он еще старый долг не внес.
К барьеру, испуганно тараща глазенки, продирается мальчуган. При первом же слове он всхлипывает и трет кулаками щеки:
— Все отдадим! Уродится — и отдадим. Тятька побираться пошел, вот я и поясняю… — Он уже плачет во весь голос. — Которые в достатке, и те просят, а погорельцам рта не смей разинуть…
На него сердито ворчат:
— Молчи, не мешай. Дали ведь. Или не слышишь?
Пастух предупреждает:.
— Кому даем, товарищи, семена должны протравливать, и чтоб без отказу, а то назад отберем!
— А чем я травить ее буду?..
— Дадим чего надо!
Раскрасневшаяся от жары и духоты Анка напоминает:
— Вдов и красноармеек не забудьте!
Молчавший до сих пор старик Каплин начинает размахивать руками, задевая соседей:
— Кому даете? Все равно сожрут. Семена только испортят. Дать надо тому, у кого посеять сила возьмет.
— Тебе, что ли, дать? — вдруг появилась около него Павлина. — Ты просить будешь?
— Я, может, и не возьму, а вот Крючкову зря не дали.
— А то возьми, бесстыжая рожа! Да я вот под мотыгу десять саженей посеять хочу и через это от богатого мужика уйти.
Сзади дедушку Никишу сильно дернула за плечо и повернула к себе лицом бывшая его сноха Наташа:
— У тебя три черта да сам-четверт. А я теперь одинокая. Нет уж, не про вас привозили!..
Под общий шум в Совет незаметно вошел Самсон Дерябин. Лицо у него хмурое, озабоченное. Он насилу пробрался к своему столу, тронул Семена за плечо.
— Передай-ка, золотой, распределение мне. Не ошибусь. Там тебя спрашивают.
— Кто? — удивился пастух.
— Откуда я знаю, — недовольно сказал Самсон. — Какое-то начальство из волости. В твоей хоромине ждет.
В хибарке у пастуха сидит Евдоким Федорович Ситнов. Он уже разделся, как у себя дома, остался в незастегнутом пиджаке, в синей косоворотке, подпоясанной крученым поясом с кистями, листает подвернувшуюся на столе книгу. Ситнов встал навстречу пастуху, первый протянул руку с широкой, короткопалой ладонью:
— Здорово живешь, Семен! Хлебосольно живешь — не запираешься, заходи кто хочешь.
— Добра не накопил, чтобы запираться, — сказал Гасилин. — А канцелярию всю с собою таскаю. — Он хлопнул себя по голенищу, откуда выглядывал край клеенчатого свертка.
Ситнов оглядывал убогое жилище, и пастух вместе с ним переводил глаза с предмета на предмет, испытывая неловкость за неприглядность обстановки. Он будто впервые увидел непокрытый, щелястый, колченогий стол, маленькое, словно в черной бане, давно не мытое оконце, самодельный топчан, прикрытый серым грубошерстным одеялом. Несколько минут они в молчании стояли рядом: один высокий, смущенный, угловатый, с усталым и небритым лицом, другой значительно ниже ростом, но более подобранный, как бы привыкший, сам того не замечая, согласовывать внешние спокойные манеры с ходом своих мыслей. И все же они походили друг на друга. Дело тут было не в похожей одежде, а в том, что пастух безотчетно перенял и повторял на свой лад некоторые характерные жесты и манеры Евдокима Федоровича.
Ситнов потрогал мочку уха, переступил с ноги на ногу, проговорил, отделяя каждое слово:
— Зовешь ты людей к новой жизни, горячо зовешь. Но вот зайдет кто-нибудь к тебе, посмотрит: «Э, брат, да ты в собственной конуре порядок не умеешь навести. Как же я тебе поверю?»
Семен взъерошил жесткие стрижки волос.
— У меня почти что никто не бывает.
— Вот и зря! Пусть бывают. Да чтобы после первого раза еще захотелось прийти.
— Я и сам редко домой заглядываю, — пробормотал пастух. — Некогда.
— А может, оттого, что не тянет? Как вспомнишь все это, — Ситнов коротким жестом обвел хибарку, — так и подумаешь: переночую у соседа. Ты что же, голова, коммунизма ждешь? Чтобы сразу во дворец въехать? Нет, сначала давай в своих хатах приберем. Мы не в рабфаковском общежитии. Да и там теперь заставляют полы мыть.
Ситнов сдержанно усмехнулся, вздернув верхнюю припухлую губу, качнул головой, словно осуждая себя за все сказанное.