— Верно, — уже бодрее ответил пастух.
— Значит, не будем падать духом, друг! Письмо, на всякий случай, повтори. Пришлю я сюда человека, распутает он ваш клубок.
— Опять из милиции? — спросил Гасилин. — После смерти Окулова приезжал тут один гусь в шапке.
— Что наша волостная милиция, — поморщился секретарь. — Только и умеют самогонщиков штрафовать. Да и то не всегда штрафы государству в карман попадают. Нет, серьезного человека пришлю, доверенного. Держись, друг! — Говоря это, Ситнов как бы и сам себя подбадривал. — Через годик-другой мы всем этим Силаевым так по морде двинем, что зубы дождем посыплются. Чую, к этому дело идет. Так что — сжимай крепче кулаки. Конечно, не одни кулаки решают. Под нашу силу надо хозяйственный фундамент подводить. У вас как с артелью?
— Сегодня как раз Конушкин организационное собрание проводит. — Пастух глянул за оконце, на улице уже смеркалось. — Пожалуй, время идти.
— Вот удружили! — окончательно повеселел Ситнов. — В самый раз я приехал. Посмотрим, что за Конушкин. Кстати, — продолжал он, надевая черное поношенное кожаное полупальто и затягивая пояс, — теперь вас двое кандидатов, да из комсомольцев, наверное, кое-кого следует перевести, вот эту, что на съезде была. Воеводину… Не пора ли вам, братцы, кандидатскую группу оформить?
— Вы думаете, можно? — В груди у пастуха будто звонкая птица запела. В Усладе — своя организация! Совсем по-другому дело зашумит. А то — все большие и малые заботы несешь только на своих плечах, словно мешок с камнями тащишь.
Ситнов, как бы откликаясь на его мысли, сказал:
— Так вам способнее будет. Пять деревьев вместе — уже роща, не всякому ветру поклонятся. Ну, пошли.
И Семен с облегченным сердцем поверил, что все будет хорошо. Федосеич, конечно, вернется. Он из осторожности направился в Стожары какими-нибудь окольными путями или встретил разлившийся овраг и разминулся с Ситновым.
По дороге пастух забежал к тетке Павлине и попросил, чтобы она скоренько навела в его избенке порядок.
На организационное собрание артели явилось в читальню двадцать два человека, да и то половина из любопытства, только послушать. Конушкин встретил Семена в дверях и с первых же слов начал ему выговаривать размеренным своим тоном:
— Ты, служба, лишнего поторопился с семенами. Мог бы раздать и завтра. Некоторые получили — и собрание из головы улетучилось. Артамон Клюшкин верный был человек, сагитированный, — вдруг перед вечером животом расхворался и на печку залез.
— Очень уж хотелось народ обрадовать, — оправдывался пастух.
— Радовать надо тоже организованно, — внушал Конушкин. — А то вместо веселья паника может случиться. Прошу впредь согласовывать со мной распорядок дня. Я здесь не чужой человек.
В последнее время Гасилин стал уже побаиваться этого настойчивого в деле и упрямого в своих мнениях парня. Он всюду как-то неожиданно возникал перед глазами, стеснял прежнюю размашистость Семена, а порою и досаждал своей уверенностью. Но за ним была некая новая правда, которой Семен еще не находил имени. И Гасилин все чаще, прежде чем что-либо сделать, невольно думал: «А что скажет Гордей?»
Ситнов сбоку, искоса оглядел приземистого Конушкина, стоявшего, по обыкновению, чуть раздвинув ноги, словно для большей устойчивости, — даже обошел кругом него, потом тронул себя за ухо и отступил в сторонку. Танкист, почувствовав кого-то за спиной, круто повернулся, требовательно спросил Семена:
— Это что за товарищ?
Пастух назвал. Конушкин плотно сдвинул каблуки, отрапортовал о себе:
— Разрешите быть знакомым!..
— Разрешаю, — еле приметно улыбнулся Ситнов.
— На учет в волкоме я поставился в день следования из части.
— Знаю.
— Тогда — все.
И, не тратя больше слов, Конушкин направился к столу открывать собрание.
Ближе к столу сидели те, для кого вступление в артель — дело решенное. Кроме Семена и Анки, тут были Самсон Дерябин, рыбак Пилясов, кузнец Порохин, тетка Павлина, Ванюшка Чеботарев… Подальше держались люди вроде Корнила Лущилина, которым хотелось сначала осмотреться, послушать других. Дядя Корнил, хоть и наступили теплые дни, все еще не снял затасканной шубы с торчащими из дыр клочьями черной и белой шерсти. Он сидел чуть на отшибе, поближе к выходу, в разговоры ни с кем не вступал и часто поглядывал на дверь, словно примериваясь, как удобнее сигануть, не споткнувшись о порог, в том случае, если разговор примет нежелательный оборот. Между печкой и дверным косяком, почти не видимый для других, устроился Ситнов.