— Что это? — вцепилась Фимка в его плечо.
— Утром курицу резал, — усмехнулся Григорий.
Фимка осторожно гладит широкую его спину, потом как бы нечаянно снимает с Григория кубанку и видит: ото лба и почти до самого затылка на голове Гуляша пролегает безволосый шрам, похожий на отвратительный пробор.
— Где это тебя так избедили, несчастный?
— В Сибири, по коневому делу…
— Лошадей, что ли, воровал?
Гуляш бормочет что-то непонятное.
— Скажи погромче, — просит Фимка.
— Это я по-нашему, по-шалманному, — объясняет Гуляш. — По-русски, значит — другие воровали, а я продавал. Ну и поймали. Чалдоны бьют — не то что здесь. Здесь гладят, а не бьют. В Сызранском уезде меня на бахчах за картошку в голодный год били. Так разве это бой! Вот кузнецкие татары здорово бьют. Но им до чалдонов — как земле до небес. У чалдона и украсть лестно. Риск! Эх, Сибирь!
Фимка внимательно приглядывается к нему.
— Ты, я вижу, пожил?
— Будет тебе чего в бессонные ночи послушать.
— А ты дальний?
— Самарский. Про Саню Сонного слышала? Нет? Меня в Самаре знают. В Сибирь к Колчаку при учредилке ушел. В гражданскую — по разведке занимался.
Фимка восхищенно всплескивает руками:
— Рисковый человек! Я сама рисковая.
— Мужик в риске дурак, — с затаенной обидой в голосе отвечает Гуляш. — Баба рискует умнее. За это я тебя и присмотрел.
Фимка щиплет кнопки на кофточке, вздыхает.
— Не пойму ничего! Зачем ты около меня вьешься? Ну, поженимся… Филипп даже спать-то нам рядом не даст.
Гуляш вынул из кармана березовую табакерку, постучал о стол, но не закурил.
— Будто бы не понимаешь?..
— Может, и понимаю, да не как надо. Ты сам скажи, тогда пойму. Я в деле уговор люблю. Без уговора всяк обмануть может.
Гуляш схватил со стола кубанку, кинул на голову и сразу стал как бы смелее, воскликнул:
— Ты — бес… Ну, ладно!.. Хозяин стар… у него деньги…
— Брось! — перебила Фимка. — Он нас с тобой переживет.
— Не успеет! Мы в овчинной, когда овчины сушим, печку закрываем рано, как только разгорятся дрова. Хозяин в это время может зайти туда…
— Он не дурак, не пойдет! — опять нетерпеливо прервала Фимка.
— Пойдет, я придумаю… Чад очень вредный. Уснуть можно, а уснешь — проснуться трудно. Вот и готов несчастный случай. Да если еще дверь подержать снаружи… Ставни у окошек мы, когда уходим, снаружи кольями подпираем, — добавил он.
— Кричать будет.
— Не услышат: овчинная наполовину в земле.
— Страшно, — ежится Фимка.
— А как лучше?
Фимка занавесила окна, придвинулась вплотную к Гуляшу, зашептала:
— Я летом в поле мизгиря словила, высушила и истолкла. Если насыпать в питье или в еду…
— Вот и дура! — воскликнул Гуляш. — Фершал да вскрытие — ну и попадешься.
Мельком Фимка взглянула на часы, зевнула, словно ей наскучил разговор.
— Поздно! Спать позывает. Хотела одна дело сделать, да, видно, судьба — с тобой. А куда Яшку денем?
— Яшка дурак… Сам уйдет…
— Быть по-твоему! — решает Фимка. — Только помни: я в этом деле ничего не знаю. В случае — в ответе ты! Ну, иди! Постой. Дай поцелую да покрещу. — Со слезами на глазах она целует и широко крестит его. — Дай, господи, удачи! Дай, господи, дольше пожить, чтобы грех замолить! Оставила бы я тебя ночевать, да боюсь, как бы Яшка старому не шепнул.
— Я потерплю, — говорит Гуляш.
Фимка выходит с ним в сени запереть дверь. В темноте Гуляш притронулся к ее животу.
— А здесь правда, что ли?
Фимка отступила в сторону, скрипнув половицей.
— Нашел дуру.
— Умница! — похвалил Гуляш. — Ох, и маруха же из тебя выйдет! Запряжем мы пару хозяйских лошадей, покладем что надо, да по останней зимней дорожке…
— Иди, иди! — Фимка слегка толкнула его к выходу.
Терзаясь стыдом и позором, Яшка бежал по улице. Он вспоминал гнусную картину, когда в растрепанной одежде метнулся мимо Григория в сени, отплевывался и ругался самыми нехорошими словами. Гуляш, конечно, все расскажет отцу. Теперь-то уж Филипп обязательно женит Яшку на Фимке, а перед женитьбой выпорет еще раз.
— Беда, совсем беда!
Яшка завернул в пивную к Вахлаю Стаканычу. Выпил две бутылки пива и захмелел. Покачиваясь и вполголоса жалуясь самому себе на горькую долю, он побродил еще немного по селу и поплелся домой.
В овчинной горит огонек. Гуляш еще не спит, сидит на овчинах, поджидает Яшку. Он встал навстречу Яшке, обнял его, обмякшего и безвольного, усадил рядом с собой.
— Пропал! А какой парень был… Что теперь делать будешь?