По стародавней привычке побаивались усладовцы города. Будешь часто наезжать, проведает помещик — вот, дескать, где еще не взнузданные мужички живут, ну-ка наведаюсь к ним. Впрочем, боязнь была напрасной. Вряд ли кто из помещиков мог позариться на тесные, хоть и рожалые усладовские земли. По той же причине и тысяча девятьсот пятый год прошел в Усладе тихо: барских имений поблизости не было, разбивать нечего. А на своих мироедов как-то рука не подымалась — все-таки соседи, да и верховода к тому времени не нашлось.
Первые же месяцы Октябрьской революции встряхнули Усладу, как встряхивает порывом ветра застоявшийся в летнюю жару лес. Вернулись фронтовики — горячие головы. Шинель расстегнута, душа нараспашку. «Это что у вас тут все еще прогнившим режимом пахнет?! Сельским старостой по-прежнему гундосый Никиша Каплин топчется, царскую бляху на груди таскает, на посошок опирается. За что в окопах кровью кашляли? Рви с Никишки бляху, гони! Сход, выборы!»
И пошли каждый день сходки, заседания Совета, комбеда. От новых малопонятных слов гудит в голове, от постановлений, которые сами же выносили, страшновато и радостно.
— Как это так — сеять не с чем выезжать?! — кричит, колотя себя в грудь, туго обтянутую полосатой тельняшкой, матрос Рыкунов, до войны самый смелый в Усладе плотовщик.
— А вот так, — отвечает костистый долговязый Самсон Дерябин, по прозвищу Хрящ. — Ни семян, ни лошади. Что я, на кошке выеду пахать?
— Зато у Силаева пятилетняя пшеничка в закромах звенит. Жеребец и кобыла о мощеный двор копытами стучат. Заставим поделиться для бедноты.
— Не даст.
— Тогда реквизицию наведем!
— Это вроде ревизии, что ли?
— В этом духе. Напишем резолюцию, Федосеич снесет ее Силаеву — и ваших нет, — решает Рыкунов.
Маленький, шепелявый Федосеич, сторож сельской конторы, ныне сельсовета, спрашивает:
— Велика она будет, эта реляция?
— Побольше старой повестки. Теперь мы коротких бумаг не пишем.
— Так он меня с ней орясиной от двора погонит.
Матрос стучит по столу рукояткой зловеще черного парабеллума:
— А это твой Силаев видел?
— Вроде нехорошо будет ружьем-то стращать, — качает головой Хрящ, — не по-соседски.
— Какой он тебе сосед! Он — волк серый, пиявка кровавая. Сколько ты ему должен? Сколько на него батрачил? Чем он тебе платил?
— Собачьей костью.
— Вот то-то и оно!
— Ну, хорошо, — из угла напоминает о себе рыбак Евграф Пилясов, еще не оправившийся от контузии, полученной на войне. — Все о крестьянах. А рыбакам теперь как? Старые сетки изопрели. Пряжи на новые — из-под полы и то не купишь. Чем ловить? Дырявой шапкой?
— А рыбакам — артелью выезжать. Никаких перекупщиков! Улов сообща новой власти сдавать. За это снасти и все прочее получите. Товарообмен с городом! Советская власть никого из беднейших не забудет.
Крестьяне в поле и рыбаки на Волгу выехали весной дружно, в полной справе. Мечталось и не верилось… Свой урожай нагрянет; рыбный улов не скупщику Силаеву, а в свои руки попадет. Богатеи поскрипывали зубами, но повинность справляли: с матросом не поспоришь. Вой от злости, а исполняй.
И, словно откликнувшись на этот вой, наскочил со стороны Сарыни отряд — не то пленных, не то военных, кто-то их чешскими офицерами назвал. Главный из них объяснил на сходе: «Мы в ваши дела не вмешиваемся. Только продуктами запасемся в дальнюю дорогу: возвращаемся через Сибирь на родину». Но вслед нагрянули белые. Матроса Рыкунова расстреляли в ближайшем овраге, комбед и сельсовет разогнали, дяде Хрящу и другим крикунам всыпали шомполов. Урожай заставили разделить пополам с богатыми, потому что ихними семенами сеяли, ихним инвентарем и лошадьми пахали.
Филипп Силаев, его родня и дружки дележом воспользовались, но в прямой расправе над комбедовцами по осторожности не участвовали — кто еще знает, как обернется.
И не просчитались. К осени Красная Армия погнала белых за Волгу, за Самару, в Сибирь. Красные части задерживались в Усладе постоем. Комиссары говорили доклады, в школе ставились спектакли. Прах Рыкунова с честью перенесли на сельскую площадь, похоронили за новенькой деревянной оградой, выкрашенной зеленой краской; прибили к столбу дощечку с надписью:
«Стойкому борцу революции, погибшему от рук белых палачей».
И опять словно солнцем пригрело усладовскую бедноту. И снова в Совете стало по вечерам людно и шумно.
Отгремела гражданская. Тут бы и приняться за настоящее дело. Но вышла заминка. Фронтовиков — организаторов первого Совета, комбедовских вожаков — почти не осталось в Усладе. Одни ушли с красными частями и погибли в боях, другие так и остались в армии, третьи хоть и возвратились, но посмотрели вокруг, повесили головы, остыли от прежнего жара. Что-то непонятное, не по душе творилось. Опять рынок зашевелился, частная торговлишка завелась; опять Филиппу Силаеву разрешалось держать батраков. Эх, не о том говорилось на окопных армейских митингах. И не могли пылкие, но неученые головушки понять в нэпе великий план партии, план временного отступления на заранее укрепленные позиции с тем, чтобы собрать силы и ударить наверняка. А спросить путем было не у кого. Газеты кольцевой почтой доставлялись через две недели. Замечалась в газетах путаница. Нет-нет да и завизжит с перепугу какой-нибудь писака о засилии нэпа, о раздувшемся страшном кулацком пузе, о беззащитности бедноты. Запоминались такие статейки. Как же, грамотный городской человек составлял. Значит, и там видят, каким ветром подуло. Бывшие бойцы женились, обрастали бородами, отходили от общественных дел, а некоторые и сами в кулаки лезли. Правда, подрастало в Усладе новое поколение. Но это была еще совсем зеленая молодежь, без знания старой жизни, без боевого опыта.