Еще добавлю, позабыл совсем: если, помилуй бог, меня искать придется, то ищите около Кубры. Я опять же этой дорогой пошел. Прощайте и еще раз прощайте».
Сельсовет наполнился народом. А Гасилин все сидел, закрыв лицо руками. Потом встал, встряхнулся и сказал: «Пошли искать». И люди заметили, что у него впадины глаз красные и мокрые.
Комсомольцы и члены сельсовета отправились на розыски Федосеича. На Кубре к ним присоединилась группа геолога Аверьянова. Шли цепью, саженях в десяти друг от друга, по берегам речки, по налившемуся синевою льду; шли полем, останавливаясь у каждого бугорка. Подойдя к лесу и в самом лесу начали даже кричать. Словно в насмешку, отзывалось эхо. За десять минувших дней четыре раза падал снег. Следы борьбы и крови растаяли и мутными журчащими ключами сбежали в Кубру. Крики Федосеича и говор его погубителей унеслись в мертвые белые просторы усладовских полей, заплутались бесследно в темном лесу.
Искали до сумерек. Потом все собрались на талом бугорке, угрюмо разлеглись, расселись и закурили. Рядом вилась Кубра, распухшая, синяя, словно утопленник. Полыньи стали широкими, водой и солнцем лед возле них изъело, как кипятком сахар.
Кто-то нарушил молчание:
— Баграми бы в полыньях пошарить…
— Где там! Если что — течением утащило. Да и к полыньям теперь боязно подступиться.
— Тут могила верная.
На обратном пути пастух отозвал в сторонку Дерябина и Конушкина и сказал Самсону:
— Утром закладывай лошадь: сам в Стожары поеду.
— Один?
— Один… Меня не укусят. Сам скорее кусну.
— Не доберешься, пожалуй.
— Сколько доберусь. Лошадь станет, пешком пойду.
Он повернулся к Конушкину:
— Раньше самому надо было ехать. А теперь что… Ах, какого старика загубили! Всю жизнь мне терзаться. И зачем я не послушал тебя.
Конушкин крепко сжал ему руку.
— Служба, на войне без убитых не бывает. Вместе посылали, вместе и отвечаем. Не одному тебе тяжко. Завтра еще поищем.
Когда Гордей свернул к своему дому, пастух, оглянувшись на идущих позади людей, просительно обратился к Самсону:
— Федулыч, на колени готов пасть… Ты тут без меня присмотри хорошенько за членами Совета, которые на отшибе живут.
— Ты про Нюрку, что ли? Будь как дома, сокол. Не прокараулим. Не поженились еще? — запросто спросил Дерябин.
Семен стащил с головы картуз, ударил им о колено.
— Не знаю. Друг около дружки ходим да присматриваемся. Конца этой истории не видно. Надо кому-то первому кориться.
— Тебе, — серьезно сказал Самсон. — Она теперь сторожка стала, боится, как бы опять впросак не попасть. Да и гордая девка. Нет, уж ты скорись, орел…
Пастух улыбнулся, пробормотал что-то неразборчивое.
На другой день смельчаки ходили шарить баграми в полыньях Кубры, но ничего не нашли.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Услада насторожилась, притихла. По селу забродили темные, нехорошие слухи. Кто-то повстречал ночью троих не здешних людей. Будто ходили они по дворам и делали на ставнях мелом непонятные отметины. По рассказам получалось, что без отметины осталась редкая изба; а кому начертили на ставне закорючку — тот готовь себе смертную обряду. Кто-то видел во сне, что все избы в Усладе перевернулись, встали на коньки, и на каждой перевернувшейся избе сидела кошка и жалобно мяукала.
«Плачут кошки по хозяевам, — растолковывала сон повитуха бабка Лукерья и добавляла от себя: — В этом году благовещение падает на среду страстной недели. А это, по Писанию, выходит, что жития нашего до второго пришествия осталось три года. Проводите время в посте и молитве».
Другие пророчили засушливое лето и пожары. По ночам усладовцы стали бояться друг друга и не спали без огня.
Так потянулись шепотливые дни и глухие, сторожкие ночи. Неожиданно бесследно исчез писарь Петр Иванович Калдин. Его видели далеко, верстах в десяти от Услады, торопливо идущего по берегу Волги — худого, страшного, обросшего бородой. Он почти бежал, беспрерывно оглядывался и вскрикивал. Когда встречные окликнули, писарь втянул голову в плечи и бросился бежать прочь со страшным воплем. Еще задолго перед этим усладовцы подмечали, что Калдин совсем ополоумел.