Вечером того же дня, когда пастух уехал в Стожары, у Филиппа собрались Каплины и другие. Дедушка Никиша все время испуганно крестился. Мельник угрюмо молчал. Братья перебирали сложенными на коленях руками и тупо глядели на Филиппа.
Вбежал торопливый и озабоченный Игнатий Тараканов. Сел, не раздеваясь, и забарабанил пальцами по столу, то снимая, то надевая очки.
Филиппу нездоровилось, он сипел, болезненно морщился, хватался за ворот.
— Обстоятельства у меня сложились неожиданные… — начал Тараканов. — В Вятской губернии живет семья, вот письмо. Выехать завтра обязан…
Он подошел вплотную к Филиппу, взял его за пояс.
— Главное — молчать! Ласкать будут — молчать, грозить, бить начнут — тоже молчок, посадят — опять молчи! Если хотите остаться целыми, позабудьте, что сделано. Улик много-с, но улики нет. А вам, — повернулся он к братьям Каплиным, — всего лучше дураками притвориться. Это вам очень легко удастся. Мелите, что в головы взбредет, но только подальше держитесь от прямых ответов. Городите такое, чтобы умный человек за волосы схватился.
Филипп утвердительно кивал головой:
— Слыхали? Помните!
— Судьба за нас, — кончил Тараканов. — Сгиб последний ненавистный доказчик… А вам, Филипп Парфеныч, советую: этого вашего работничка поскорее отсюда сплавить.
— Д-днями уедет.
Когда все, кроме Тараканова, разошлись, Филипп один на один спросил его:
— Бежишь совсем, что ли? От меня нечего скрывать.
Игнатий забегал глазами по углам.
— Не могу-с уверенно сказать, не могу-с. Одно должны вы понять, как человек неглупый: дальнейшее мое здесь пребывание не только бесполезно, но и вредно.
Филипп долго и тяжко думал, потом, кряхтя, полез за божницу, достал голубой заклеенный конверт, вручил Тараканову.
— Т-твоя правда. Наилучшего тебе пути. Сп-пасибо за все. А это — передай брату Егору. Я тут отписал ему. Красные деньки здесь миновали. Погляди, что делается. Кубру начали копать, в артель, в разбойничью шайку сбиваются… Их сейчас не перешибешь. Н-надо выждать. С весной порушу все хозяйство, к Егору переберусь. На новом месте вольготнее будет дышать. Ну, прости, Христа ради.
Тараканов слушал, нетерпеливо переступал и все поглядывал через плечо за окошко, словно там стоял кто-то невидимый. Удобнее перехватив под мышку брезентовый портфель, Игнатий шагнул к порогу, сказав на прощанье:
— Отсиживайтесь, верно. Только не очень глубоко зарывайтесь, чтобы сразу вынырнуть можно было. Весной ожидаются решительные события, страшные… Пусть Кубру копают, пусть кошек и кур на один двор сгоняют. Больше треску получится, когда все валиться начнет. Запомните мои слова. Будьте здравы.
…Бурными вешними водами сорвало мосты через овраги, в топь и хлябь превратились дороги. Гасилин на заморенной лошади не дотащился до Стожар. Пришлось бросить подводу на полдороге. Сцепив зубы, пастух двинулся пешком. В овраге он провалился по горло в подснежную воду и явился к Ситнову в лихорадке, в ознобе, возбужденный до крайности. Он все рассказал Ситнову, и слова его походили на бред.
Секретарь слушал с виду спокойно, хотя нелегко давалось ему это спокойствие — он вставал, прохаживался, держа руки за поясом.
— Без паники, Гасилин! Натворили глупостей, так постарайтесь исправить. Я, собственно, был готов к тому, что сторож не вернется. Очень уж вы хитро все накрутили. А враг посмеялся над вами. Враг поступил проще. Ты напрасно из Услады сорвался. Вчера я послал к вам верного человека. Суворин ему фамилия. Этот должен разобраться. И думаю, что приедет он сюда не один. С Филиппом, надеюсь, вернется. Не встречал Суворина?.. Значит, разминулись. Ну, раз уж явился сюда — отдыхай, полежи. Ты совсем нездоров, Семен.
— Нет, сейчас же двинусь обратно, — упрямо сказал пастух. — Без меня там нельзя.
— Доберешься?
— Надо, Евдоким Федорович, добраться. Не бойтесь, не свалюсь.
— Сейчас дам тебе хорошего конягу. Верхом умеешь?
— Смогу.
— Трогай.
За остаток дня и за ночь пастух отмахал обратный конец, едва не погубив лошадь. В дороге хворь он пересилил, хотя валился от усталости и выглядел страшно — бледный, обросший, грязный, с воспаленными глазами.
В сельсовете Семен впервые увидел Суворина и прежде всего удивился его могучему телосложению. На всю Усладу выделялся покойный дед Назар высоченной своей фигурой, а этот — и ростом не меньше, кряжистей, как из железа выкован; должно быть, из пристанских волжских грузчиков вышел или бурлаков. Приезжий сидел за столом напротив Самсона Дерябина, и стол не доходил ему до пояса. Просторная борчатка солдатского сукна с каракулевым серым воротником и чесаные валенки с большими галошами делали Суворина еще массивней. Но голос у него не сильный, какой-то однотонный; словно бы усталый. Зато округлые глаза на грубоватом лобастом лице полны жизни: они то блеснут синеватым обливающим светом, от которого хочется зажмуриться, то еще больше расширятся, притягивая к себе.