Расспросы Суворина, по-видимому, не нравились дяде Хрящу. Он ежился на поскрипывающем табурете и, кажется, начинал сердиться.
— Находились ли при исчезнувшем Федоре Пряхине ценные вещи? — скучновато спросил Суворин, будто отводя только формальность.
Самсон недоверчиво покосился на него, ответил:
— Были… В одном кармане держал вошь на аркане, в другом — блоху на цепи.
Приезжий не обиделся, только заметил:
— Я же вас по долгу спрашиваю, при исполнении обязанностей. Значит, не были?
— Бумагу нашу он нес, — неохотно сказал Дерябин. — Это дороже всякого золота.
Семен вмешался в разговор, начал объяснять, что дело совсем не в ценных вещах, которых у сторожа никак не могло быть, да не они, конечно, интересовали погубителей Федосеича.
— Кто вы будете? — спросил Суворин. — Так, Семен Гасилин, заместитель председателя сельсовета, здешний пастух?.. — Он вынул записную книжку, неторопливо полистал ее, так же неторопливо спрятал в карман. — Товарищ Семен Гасилин, меня сейчас интересует только одна сторона дела, та самая, о которой я спрашиваю. И знаете что, — я ведь вас не вызывал. А уж если явились, то не мешайте, а помогите. Пока что меньше спрашивайте, больше отвечайте. Вы кого-нибудь подозреваете в убийстве Пряхина?
Семен показал ему письмо Федосеича. Суворин долго разбирал славянские титлы, нацарапанные сторожем, потирал лоб.
— Трудно что-либо понять! Поп писал или раскольник какой… Зачем старику было самому напрашиваться на смерть? Странно. Очень странное поведение. И странность эта, прямо скажу, не нравится мне. Эх, друзья — люди добрые!..
Но бумажку он положил в свою записную книжку и спрятал в карман, потом внимательно посмотрел на Семена, и в синем разлитом блеске его глаз Гасилин увидел и укоризну и осуждение.
Семен не успел ничего больше сказать. Вошла Анка, должно быть заранее вызванная. Суворин тем же невыразительным голосом спросил ее об имени, фамилии, возрасте; ничего не записывая, выслушал показания Анки об угрозах Филиппа и нападениях на нее и вдруг задал вопрос:
— Вы были в близости с Яковом Силаевым?
— Да, — сквозь зубы ответила Анка.
— Он оскорбил вас, ушел… У вас нет к нему или к его отцу личной злобы?..
Анка потемнела и, ни слова больше не промолвив, вышла из Совета. За ней последовал Дерябин.
Суворин не остановил их, даже не поглядел вслед. А Семену рассеянно сказал, занятый какими-то своими мыслями:
— Вы тоже можете быть свободны. Когда вызову, не откажите явиться. Погодите минутку. — Он кивнул на боковую комнатушку. — Разрешите мне тут позаниматься и отдыхать вечерами, а то шумно в общей комнате.
— Располагайтесь, если нравится.
На улице Гасилин догнал своих друзей. Дядя Хрящ возмущенно и страдальчески жаловался:
— Что же это получается, золотые?! Он так ставит допрос, будто мы в чем виноваты. Ну и чудородие приехал!
Семен тоже был обижен, но что-то заставило его возразить Дерябину:
— Он все-таки обходительно говорил… А знаешь, что я думаю?.. — Семен приостановился, осененный догадкой. — Может, он для начала так, по верхам берет.
— Мудрено что-то, не моего ума дело, — проворчал Самсон.
После по Усладе разнесся слух, что приезжий вызывал по очереди братьев Каплиных, Филиппа. Держал каждого чуть ли не по целому дню. Но мер никаких не принял, ограничился только тем, что отобрал у них подписки о невыезде.
Услышав об этом, Семен повеселел, подбодрял Дерябина и Анку:
— А я вам о чем говорил! Лиха беда — быков за рога веревкой обмотать, а там не уйдут. Он, не то что мы, сторонкой подходит.
И Семен ждал, что Суворин вот-вот позовет его. Но прошел день, другой, — приезжий словно забыл о нем. Опять же рассказывали, что Суворин вечерами бродит по селу, заходит к жителям, иногда кое-кого приглашает к себе; но о чем спрашивает — дело тайное. Больше же всего он сидел в Семеновой боковушке, что-то писал и пил чай из огромного сельсоветского чайника.