— Что же, хозяйка, можно бы и порыбачить. Сколько платить собираешься?..
— Что поймаем — вместе, что упустим — пополам, — отшутилась она. — Заходи, снасти будем в порядок приводить…
— Ряда сходная. Да вот приезжий этот… Помочь надо ему, вызвать может.
— Что толку в твоем приезжем, — сердито нахмурилась Анка. — Ходит по Усладе, старые сплетни собирает. Вырос велик, а ума не накопил.
— Нет, он дельный мужик, — не согласился Семен.
Он хотел было передать свой разговор с Петром Петровичем, но Анка перебила:
— Не завтра же поедем. Сказано — снасти надо подправить. Успеешь с ним повидаться.
Теперь они по целым дням копошатся над дедовскими снастями. С непривычки Семен работает неумело. В ладони ему то и дело впиваются удочки, он ругается, сосет из ранок кровь. Снасть у него переплетается в чудовищные узлы. Анка посмеивается над ним, а пастух сердится, глядя на ее проворные тонкие пальцы, быстро мелькающие между удочками.
— Дело хорошее, — как бы оправдываясь, говорит Семен. — Наловим артели рыбы, пока пахать не начали. А начнут — и я за плуг попробую стать.
Анка вызывающе бросила ему:
— Поедем с тобой на старые места, где мы с Яшкой встречались. Должно быть, еще трава на тех местах не выросла…
Семен беззлобно отбивает удар:
— Значит, часто ты ходила плакать на эти места, если трава не растет; значит, твоими слезами траву выело…
— Брось кусаться, надоело! — рассмеялась Анка.
— Я тоже об этом говорю.
Перед солнечным восходом тронулась застоявшаяся Волга. В рассветной синеве между берегами слышится сухой треск. Льдины громоздятся друг на друга, яростно лезут на берег. Подрезанные льдинами, сползают в воду гуменные плетни, ометы соломы, а местами даже бани и сараи нерадивых хозяев. Пенясь и крутясь между льдин, вода валом захлестывает левый песчаный берег, подтачивает крутой правый, усладовский. Яр дает трещины. С тяжелым гулом обрушиваются глиняные глыбы и шлепаются в воду.
На берегу радостно суетятся рыбаки. Они из-под руки смотрят на взлохмаченное, волнующееся ледяное поле.
— Пошла, кормилица!
У лодок дымят костры, тянется черный, смолистый дым, стучат молотки по днищам перевернутых лодок. По гумнам мечется встревоженная скотина. То и дело раздаются крики:
— Мужики, пособите плетень оттащить!..
— Баню, эй, баню веревкой закрепи — сейчас льдиной срежет!.. А сверху, как громадные белые градовые тучи, надвигаются большие ледяные поля. На грядах они мелеют. Следующие с храпом и треском лезут на них. Растет косматая, шевелящаяся гора. Вскоре островершинная ее папаха с грохотом рушится, рассыпаясь в мелкую кристаллическую труху. Маленькие круглые льдины взбешенными овчарками крутятся взад и вперед по сувотям. Люди снуют с баграми и веревками по берегу.
— Баржу тащит! Давай лодку!
— Сунься-ка, иди! В порошок изотрет.
Пастух и Анка вышли на обрыв. Снизу бьет в лицо, развевает волосы теплый густой ветер. В горах над Усладой взволнованно шумят воскресающие леса. На востоке медленно встает огромное солнце, играет на зеленоватом ледяном крошеве. Желтоватая вода пахнет острым, крепким запахом. Внизу и вверху — насколько глаз хватит — шевелится живое, взлохмаченное поле.
Пастух вдыхает всей грудью прохладный весенний воздух, до боли жмет Анкину руку.
— Ломает! Идет ледолом! Старый лед пошел погибать на Каспий. А на смену ему идет полая вода. — Семен кричит радостно и возбужденно: — Анка! Эх, в Усладе тоже ледолом! Старое трещит, трется в порошок. А новое, Анка, хлещет в берега.
Она не отнимает руку, только шевелит своими тонкими холодными пальцами, сдержанно смеется, словно в горле у ней булькают и перекатываются звонкие, отшлифованные волною камешки.
— Тише! Чего ты кричишь? Будет все по-нашему. Понял?
Внизу столкнулись две громадные льдины, запрудив Волгу. Одними концами они вылезли на берега, другими вцепились друг в друга. На них хлынула ревущая орава льдин. В треске, гуле и крошеве на несколько минут вздыбилась шевелящаяся ледяная гора. Пастух указал на большие сцепившиеся льдины:
— Филипп с Каплиным не пускают! А вон судебный секретарь крутится около них.
— Прорвет! — уверенно говорит Анка.
К ним подошел улыбающийся Евграф Пилясов.
— Поехали! К вечеру по разводью зальюсь.
— Завтра и мы, — отозвалась Анка.
— Сколько вас? — подмигнул Евграф.
— Трое!
— Ты да сын… А кто третий?
Пастух отошел в сторонку. Анка нахмурилась было, но сейчас же просветлела всем лицом:
— Весельника себе наняла…