Чем смогла на первых порах помочь Усладе далекая Сарынь? Мешало окаянное бездорожье. Бумаги шли через волость и приходили на перекладных, когда надобность в них уже миновала: пишут о посеве, а на носу уборка. О телефонной связи с деревнями только планы сочиняли, а ни столбов, ни проволоки, ни аппаратов нет. На всю Сарынь — один смрадно чихающий уисполкомовский автомобильчик-драндулет.
Вызовет секретарь укома инструктора:
— Съездил бы к празднику в Усладу, докладик сделал. Слышно, что-то нескладное там у них.
— Да ведь сколько я проезжу, Сергей Васильевич? Три дня — туда, день — там, три — оттуда. А мне материалы по городу к конференции готовить.
Прикинет секретарь сроки поездки, вздохнет:
— Видно, уж опять местными силами обойдутся. Составляйте письмо стожаровскому волкому.
А главное, и в Сарыни нужных людей не хватало. Много ли передовиков рабочих на двух мельницах и трех заводиках? И здесь поредели ряды за гражданскую войну. Чуть выдвинется человек — на месте дела хватает: в завкоме, в ячейке, или в волостное учреждение пошлют. Открылась уездная совпартшкола, да ведь первого выпуска два года надо ждать. И десятки отдаленных сел и деревень в уезде обходились пока что собственными силами.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Услада расположилась в котловине равнобедренным треугольником. Чем дальше лезут в гору дома, тем короче становятся улицы. И всех выше стоит, немного на отлете, всего только один шатровый глинобитный дом, крытый железом. На переднем углу дома прибита жестяная дощечка, выкрашенная в желтую краску, а на дощечке белилами еще рукою покойного рыбного прасола Парфена Силаева полуславянскими буквами выведено: «Сей дом принадлежит Парфению Фомичу Силаеву». Парфен доводился родным братом сарынскому мельнику Андрону Силаеву, но уступал ему в уме и размахе, потому в городские тузы и не выбился, остался в Усладе.
Ныне суббота. По субботам рыбаки приезжают после недельного лова домой. Филипп Парфеныч по привычке выходит на крыльцо, смотрит на Волгу. Но плывут уже первые льдины, все рыбаки приехали на зимовку. К берегу подваливает только одна лодка. Увидев в ней Назара и Анку, Филипп безнадежно машет рукой и уходит в дом.
С полкою снастей Назар, тяжело дыша и часто останавливаясь, лезет в гору. Анка украдкой смотрит за ним. Деду трудно, но он перемогается. И только когда лодка опорожнена и вытащена по каткам далеко на берег, дед остается дома. А у Анки новые хлопоты: надо воды натаскать, баню истопить, постирать…
Остаток дня Назар проводит в постели; лежит, безмолвно уставившись усталыми глазами в потолок. Он сразу осунулся и почернел.
Вечером, когда по Усладе замигали первые огоньки, дед, остыв после бани, решает выйти из дому. Он одевается по-зимнему — в шубу, валенки и лохматую барашковую шапку, берет палку и поднимается в гору, к бывшему поповскому дому. Там в одной половине помещается сельский Совет, а в другой — изба-читальня.
Секретарь комсомольской ячейки Ванюшка Чеботарев сидит в читальне за столом и прибивает к сапогу оторвавшуюся подметку. Он — маленький, с узкой куриной грудью, лицо все в веснушках, как воронье яйцо, нос острый, тоже птичий. Увидев деда, он откидывает со лба белую прядь жидких волос, кладет сапог на стол и, протягивая Назару руку, басовито говорит:
— А, дедушка пролетарской революции! На зимовку прибыл? Анка тоже приехала?