Не дожидаясь ответа, Ванюшка начинает тараторить, сразу съехав на мальчишеский ломкий голос:
— Мы ее решили единогласно на все сто процентов от ячейки на перевыборах в Совет выдвинуть. Девка она напористая… Как прыгаешь? Скоро спектакль ставим. Ты молодого комсомольца, согласен, будешь играть?
Довольный шуткой, он смеется, широко, по-галочьи разевая рот с мелкими желтыми зубами.
Деду не до шуток. Он шумно дышит, навалившись на стол. Отдышавшись, длинным указательным пальцем тычет повелительно в стол:
— Пиши!
— Да мы уж ее на прошлом ячейковом собрании запротоколировали, тут и писать нечего…
Дед сердито машет руками:
— Не то! Сорока, черви козыри! Трещит, слова вымолвить не даст.
— Чего же писать-то?
— Слушай! Что говорить буду, то и пиши…
Он хватается за грудь и часто-часто, как рыба на берегу, ловит воздух широко раскрытым ртом, страшно выкатив глаза.
Ванюшка лезет на полку, достает лист бумаги и самодельную ручку, из лучины с прикрученным ниткой пером, с сокрушением глядит в чернильницу.
— На все сто процентов высохло!
Он засовывает руку в дымоход, достает щепоть сажи, сыплет ее в пузырек с водой и взбалтывает, потом поудобнее усаживается за столом.
— Слушаю. Диктовай теперь. Дед набирает в грудь воздуха.
— «В ячейку консомолов, бакенщика Назара Петровича Климова просьба…»
— Не просьба, а заявление, — морщится Ванюшка, — теперь просьбы не пишут…
— Все едино. Пиши дальше. «Бакенщик Яков Филиппыч Силаев украл у советской казны полпуда керосина и пропил его на полбутылках. А когда против его стоянки ночевал государственный плот, а плотовщики все уехали на ночь в село Спасское — кто в бане мыться, кто за молоком, — Яков Силаев украл у них пятнадцать бревен, эти бревна он зарыл в песок, я могу показать место, где они зарыты…»
Ванюшка с натугой скрипит пером, склоняет голову то на правое, то на левое плечо.
— Ого, — мычит он, — поставим вопрос о его пребывании. За такие дела можно попросить за дверь…
— Пиши, не все еще. «Яков Филиппыч Силаев ночью на вешнего Миколу, в нынешнем году, у спасских рыбаков высмотрел сетки, которые стояли в Песчаном затоне, рыбу взял себе, а сетки бросил комом в воду, а после хозяева насилу их нашли. Как консомолу, ему непозволительно воровать и молиться, а он ходит в церковь и молится, только не в нашей Усладе, а в Спасском, чтобы его никто не видел и не доказал в ячейку. Отец его — богатей — скупает у рыбаков украдкой рыбу и возит продавать в город. Правов на торговлю не имеет, а продает в городе рыбу, будто он сам рыбак. На бакен служить попал Яков Силаев бесчестной дорогой: его отец Филипп Силаев угостил водного начальника водкой, дал ему бараний зад да осетрову голову. На советскую службу Филипп Силаев сына Якова поместил для того, чтобы тот был союзным, а ему бы при Советской власти жилось вольготнее. Сидеть на одной скамье Якову Силаеву с бедными хорошими людьми не место, прошу его выключить из консомола, к чему и подписуюсь…» Дай-ка, — сурово берется дед за ручку, — за свои слова подписью ручаюсь и под ответ готов хоть сейчас.
Разбрызгивая чернила, он пишет печатными буквами свое имя и фамилию.
Ванюшка раздумчиво качает головой:
— Дела… Что он зажиточного сын, это мы и раньше полностью знали, а вот про такие его выходки только сейчас довелось…
— Знали, а в ячейку приняли, бараньи головы! — говорит кто-то сзади из угла густым голосом.
Дед повертывается и только теперь замечает, что в комнате они не одни. В углу у печки сидит широкоплечий, узкий в талии человек. На нем новая кожаная фуражка, длинная черная рубашка, туго стянутая ремешком, высокие козловые сапоги. Из-под козырька фуражки настойчиво смотрят серые быстрые глаза. Под туго натянутой смуглой кожей щек ходуном ходят, играют острые скулы.
— Знали, а молчали! — еще гуще говорит человек и торопливо подбирает под стул длинные вытянутые ноги. — Я-то хоть всего-навсего год в этих местах; весну и лето — в лесу и в поле со скотиной, всех не знаю, мне простительно, а ты, Чеботарев, зачем паршивых овец в ряды напускал?
Ванюшка чешет кончиком самодельной ручки переносицу:
— Его сразу-то полностью не раскусишь. Он тут нам такую песенку запел: «Я, мол, такой, сякой, супротив отца-кулака хочу идти, на самостоятельные ноги хочу стать, у нас, мол, с отцом идеи разные, помогите иметь независимую жизнь…»
— Гнать, поганым кнутом эту падаль из рядов гнать! — Человек вскакивает со стула и стукается головой о притолоку. — Собирай ячейку и ставь вопрос. Вот гибкая и тонкая кулацкая психика примазалась! — Он бегает из угла в угол и налетает на деда. — А ты, старый, чего до сих пор молчал? Давно бы Яшки в ячейке не было…