Дед вопросительно смотрит на Ванюшку.
— Можно мне с ним без утайки говорить? — показывает он на незнакомого человека.
— На все сто процентов, — кивает Ванюшка головою. — Это наш кандидат партии.
— Мы, черви козыри, по старинке живем, — говорит Назар. — Видим — жулик человек; последнее украл у соседа, ну, думаем, не у меня — и молчим. А когда самого до печенок достанет, тогда язык развязываем. Так и я вот…
— Плохо. Никуда не годится. — Человек играет скулами. — Этак в табуне ни одной овцы не останется, все к волку в пасть попадут.
— Знамо, попадут! — соглашается дед. — Если пастух зазевается.
— Вот я и вижу, что пастух у вас никудышный.
За перегородкой, где помещается Совет, слышен громкий шум. Человек прислушивается и убегает за дверь.
— Кто это? — показывает ему вслед Назар. — Что-то не признаю.
Ванюшка медлит с ответом, хочет сказать что-то важное.
— О, — с гордостью говорит он, — это человек особенный, пастух новый наш…
Дед вдруг падает грудью на палку и заходится натужным кашлем. Ванюшка ждет, пока он откашляется.
— Начальник не велик, — заключает Назар, хрипло и часто дыша.
— Ничего ты, дед, не понимаешь, — поучает Ванюшка. — Разве дело в должности?.. Из пришлых он, первый год у нас пасет, — Семен Садофыч Гасилин. Отец у него знаешь кто был? Знаменитый пролетарский борец. Погиб храброй смертью от кулацкого погрома. Меня тогда еще и на свете не было…
— Откуда тебе об этом известно? — подозрительно спрашивает Назар. — В материнской утробе, что ли, слышал?
— Да об этом в каждой праздничной октябрьской газете пишут. И сам Семен рассказывал. Дело в Стожарах было, на базаре, в тысяча девятьсот восьмом году. Не слыхал?
Дед долго вспоминает, глядя в потолок, подсчитывает, беззвучно шевеля губами:
— Вроде как припоминаю. Большая драка на базаре случилась. Тогда еще у крупорушника Нифонтова в ушах обе барабанки лопнули.
— Про твоего Нифонтова ничего не пишут, — с досадой отвечает Ванюшка. — А вот о Садофе Гасилине тебе следовало бы знать. Он еще тогда за Советскую власть боролся. И Семен по отцовским следам пошел. Говорит, село надо по-новому повернуть. Против Филиппа полной грудью идет. У Гасилиных, говорит, с Силаевыми борьба старая…
— Поругались, что ли, из-за чего?
— Вот, поругались! — Ванюшка опять берется за сапог. С размаху вгоняет в подметку гвоздь. — Это же тебе не бабы из-за куриного яйца поругались: твоя рябушка на моем огороде снеслась — значит, и яйцо мое. Тут дело — классовое. Борец на паука идет. Семен так и объясняет: не семьи наши враждуют, а классы. С этой точки зрения он и хочет Усладу полностью повернуть.
— Такой, пожалуй, и повернет, — соглашается дед после раздумья. — Парень расторопный, слова говорит, как камни в воду бросает: бульк, бульк — и круги идут.
— Из военных, — с новым приливом гордости сообщает Ванюшка. — Красная Армия переделывает человека на сто процентов!
— Ну, не всех. Вон Корнил Лущилин тоже в армии был, с белыми воевал, а теперь позабыл, с какого конца из ружья стреляют.
— Я еще не знаю, не спрашивал, воевал ли Семен с белыми. Пожалуй, нет. Годы не те. Ему с небольшим двадцать. Только на Корнила он не похож, не из тех. В нем идея сильная.
— Один все равно ничего не сделает. Помощники-то у него есть?
Ванюшка до того возмутился, что с сердцем отбросил в угол починенный сапог:
— Ты что там, на Волге, одичал совсем? Ячейка комсомольцев — восемь человек. Это что, не помощники? Ты хоть бы Нюрку спросил, коли сам не соображаешь.
— Ну, на Нюрку надежда плохая, — загадочно говорит дед. — Ей самой скоро помощник понадобится.
Ванюшка простодушно ответил:
— Что же, помогут, кто постарше. Найдутся.
В Совете чадно горит под потолком висячая керосиновая лампочка. У стола толпится народ. За столом, в распахнутой шубе, сбив далеко на затылок заячий белый малахай, откинувшись к стене, сидит председатель сельсовета Алексей Окулов. Мужик он русый, румяный, первый в Усладе запевала и хохотун. Кругленькая его небольшая бородка и волосы из-под малахая вьются колечками. Он, как всегда, под хмельком и заливается дурашливым добреньким смешком.
— Ну-ка, дядя Корнил, расскажи еще разок, уж больно ты смешно говоришь.
Невзрачный Корнил Лущилин одет в старую шубу, из дыр на спине и на плечах торчат клочки черной и белой шерсти. Лицо у него всегда какое-то жалостливое, обиженное. О Корниле говорят, что он «мужик среднего достатка», и, когда заходит речь о платеже налога, ему напоминают: «Раскошеливайся, есть из чего: лошадь, корова, семь овец». На это Корнил отвечал: «В чем мой средний достаток? В том, что дыр на шубе хватает — и посередке и на боках». Ему советовали: «Скажи бабе, чтобы заплатки положила. Чего прибедняешься?» Лущилин хитровато щурился: «Зачем? Ныне с прорехами способнее ходить. Глядишь, на каждую дырку льготу получишь».