Хоть и мало жила Анка в Сарыни, но, помня детство, одеваться привыкла по-городскому. А шить и кроить она сама умеет, — по собственному вкусу выбирает фасон платьев и кофточек, не кланяется усладовским мастерицам.
Все ближе Яшкина лодка к берегу. Все выше взлетает острый ее нос на волнах. Уже можно узнать в корме Яшку. Уже можно видеть, как выгибает мачту туго надутый парус, как натянут струной шкот. Яшка сидит без фуражки, черные волосы растрепаны; он весь подался вперед, руки словно приросли к кормовому веслу. Умеет парень править лодкой, ничего не скажешь!
Но Анку трудно удивить и еще труднее добиться от нее похвалы. Она вскочила на камень, чтобы виднее ее было, звонко и насмешливо крикнула:
— Эй, горе-волгарь, беда-бакенщик! Идешь под парусом, а шкот к ноге привязал. Для лихости? Кого удивить хочешь?.. Рванет ветер, и вылетишь ты из лодки к сомам на дно. Кто ловить будет? И не подумаю!.. Держи правее, тут лучше пристать.
Яшка одним броском выскакивает на берег.
— Ну, ну, — проворчал он, натаскивая лодку, — вы с дедом больно хорошие волгари…
Вперегонки они побежали в крутизну, наверх. Но у Яшки шаги шире, он догнал Анку и, смотря куда-то в сторону, попытался обнять.
— Отстань! — задыхаясь, сердито сказала она. — Очень уж прыток.
И обоими кулаками она сильно толкнула Яшку в грудь. Он не удержался на ногах, кубарем скатился по крутому берегу вниз к воде. Там он сел и, обняв колени, горько проговорил:
— Нюрка! Неужели у тебя нет для меня ничего, кроме толчков?
Отбежав в сторону, Анка останавливается и хохочет, круто откинув голову назад. Потом опять бежит, снова останавливается — и все хохочет, хохочет…
Тогда Яшка встает, отряхивается. Злобно ругаясь, он сжимает кулаки и шепчет:
— Погоди! Не придет ли, на мое счастье, а на твое горе, такое время, когда ты будешь за мной бегать, а я буду толкаться. Уж тогда я потешусь!
Теплая летняя ночь. Ветер совсем унялся. В Волгу опрокинулось освещенное звездами небо. У берега, где громоздятся тени, Волга густая и черная. На берег от реки тянется дневное тепло. На самом стрежне колеблется и вздрагивает серебряный тонкий серп отраженного молодого месяца, окруженный желтыми мерцающими свечками звезд.
На берегу ярко рдеет костер. Над ним до самого неба вытянулся, не шелохнется, огненный столб. С той стороны, должно быть, хорошо виден блеск костра, освещающий каменные глыбы правобережья.
Яшка уже успел сбегать в село за полбутылкой. Вместе с дедом они сидят у костра и ждут, когда поспеет уха. В жестяном котле пенится, шипит и булькает. Назар без надобности часто запускает в котел деревянную ложку, пробует варево, шумно дуя сквозь бороду и оттопыривая губы. Дед стар и лыс, длинен, как бакенный столб. Он притворяется подслеповатым, глухим, но зорок, как ястреб, и чуток, точно щука. Длинная белая борода его словно соткана из тончайших льняных нитей. Когда-то, в молодости, играя в карты, Назар на червях козырях проиграл новую лодку. С тех пор он эти «черви козыри» часто поминает — то как добродушную поговорку, то как сердитое ругательство. Облизывая жирную ложку, дед хитро щурится на Яшку через костер.
— Ничего не слышу. Ась? Уши пробкой заткнуло. Не ласковая, говоришь, Анка? Она такая. Около нее походишь. Ее обманом не облестишь. Это, я тебе скажу, девка! Она, черви козыри, консомола!
Яшка обиженно возразил:
— Что ж, что комсомолка, я ведь тоже комсомолец…
— Вас, парней, на селе много, а она такая одна…
Яшка усмехнулся:
— Если только одна, то надвое можно судить: или больно умна, или ничего подобного, а скорее напротив.
Дед засуетился у костра, сделав вид, что не слышал ехидных Яшкиных слов.
— Готова уха, готова. Давай, Яшка, посуду…
Он отвернулся от костра, позвал:
— Внука, девонька, ужинать иди!
— Не хочу! — донеслось из землянки.
— Слыхал? — торжествующе обратился дед к Яшке. — Не хочет. Она такая. Сам подумай: за здорово живешь консомолой не выберут. А если из всех девок в Усладе одну ее выбрали, значит, не за плохое, а за хорошее, не за глупость, а за ум. Тут уж спорить не приходится.
Где-то на селе всхлипнула саратовская гармошка, долетел обрывок песни. Грустно откликнулась в камнях какая-то ночная птица.
У Яшки защемило в пьяненьком сердце. Он больше не спорит, Только просит:
— Пособи, дед. Все лето хожу, сам себя не помню. Словно опоила она меня чем. Замолви словечко! Вот она сейчас ужинать с нами не пошла. А как заснем, сейчас же — в село, в чужую ячейку, с чужими парнями гулять. У меня, понимаешь, сердце кровью исходит. Так обидно. Дух перевести не могу. Пособи! Уж я для тебя бутылочки не пожалею.