— Не такой я мужик, чтобы кого бояться. Это вон соседушка мой от испуга раскорячился. — Авдей со спокойной усмешкой кивнул на Лущилина. — Да и другие вместе с ним хвосты меж ног спрятали. Тоже хозяева!.. А меня без рукавиц не возьмешь. Филипп мой плетень не тронет, — выдерну кол и вдоль лопаток перечеркну.
Кто-то одобрительно крякнул: «Сила!»
Теперь Гасилин подступил к Авдею:
— А на других, значит, пусть едет Филипп?!
— Чего ж ему теряться? — Тулупов слегка повел плечами. — Если сами горб подставляют, садись и погоняй.
— Так всем же надо сообща шею из хомута вытаскивать!.. И вот это место Силаеву не уступать. — Семен притопнул по скрипнувшей половице. — Здесь наша крепость!
Тулупов помолчал, раздумывая, и все притихли, ожидая, что скажет усладовский разумник.
— Ты два дела не путай! — возвысив голос, проговорил Авдей и передвинул кушак на поясе. — Плетень — вещь домашняя, а Совет — место сельское. Дома я сам себе полный распорядитель — каждый день ем, сплю и лошадь запрягаю. Дома ко мне не подступись. А сюда я раз в неделю прихожу — справку навести, бумагу подписать. Здесь Алексей Окулов власть наводит. Понятно?
— Чего-то смутно, Авдей Пахомыч, — пробормотал Лущилин.
— Сейчас поясню! — Тулупов вышел на середину комнаты. — Не нравится вам председатель? Богатеям волю дает? Так что ж… Сами выбирали. Слышь, бедняк, защитник… Ну и требуй каждый за себя.
— Тут востребуешь, — послышались ворчливые голоса. — Глотки не хватит.
— У меня вот хватает! — гордо сказал Тулупов. — Мне председатель в одну минуту к любой бумаге печать пришлепнет…
— Умен! — нетерпеливо перебил пастух. — Только для одного себя умен. — Тулупов все больше возбуждал в нем неприязнь.
— А о других ты подумай, — еще раз усмехнулся Авдей и опять прислонился к стене.
Председатель одним ухом слушает перебранку, словно она не касается его, и выводит пером на бумаге одни и те же слова: «Алексей Митриевич Окулов. Алексей Митриевич Окулов».
Семен снова повернулся к нему:
— Тебя зачем всеми голосами выбирали? Чтобы ты, не глядя куда, подпись свою ставил? Ты должен за народное дело расписываться, а не на пустом листе.
— Не учи, — добродушно отозвался Окулов, не поднимая головы. — Не имеешь права. Ты не голосовал, тебя тогда и в Усладе не было. Третьи выборы в председателях хожу. Молод учить меня.
Пастух схватил его за ворот дубленого полушубка:
— Так не ходить тебе четвертые! Споткнешься!..
— А пока я еще председатель. — Окулов незлобиво отвел руку Семена. — Вот выберут нового, ему и указывай свои порядки. А я уж без переучек свой срок досижу…
Вдруг он взорвался — вскочил с места, шлепнул ладонью по столу, стащил с головы и без того еле державшийся малахай, хватил о пол:
— Кто тут ералаш разводит?! Откуда такой взялся? Всякий будет председателя за вороток хватать. Я — власть! Закон знаешь? Что полагается за оскорбление власти?..
Зло сплюнув, пастух отходит от стола.
— Вот попугай! Жаль трогать — свой брат голыш, а то стукнуть по скуле, и никакого бы оскорбления не было.
Он выбегает из Совета, так хлопнув дверью, что лампа под потолком закачалась и огонек, испуганно замигав, едва не погас. Тулупов проводил Семена внимательным взглядом, сказал:
— Вот этот может за себя постоять. Только горяч. С этим можно дело делать.
— А с нами не хочешь? — обидчиво спросил Корнил Лущилин. — Мелки мы для тебя?
— Почему же мелки? — ровным голосом ответил Авдей. — Мы с тобой ровня. Оба в средней графе числимся, налог поровну платим.
— В средней?.. — Лущилин обдернул полушубок. — Середка-то, Авдей Пахомыч, разная бывает. Одна — поближе к краю, другая — подальше от края.
На улице Семен столкнулся с дедом Назаром, возвращавшимся из читальни от Ванюшки Чеботарева. Некоторое время они идут молча. Потом пастух, как бы мимоходом, роняет:
— Нюрка тоже в село приехала?
— Да что вы все в одно заладили? — недружелюбно ворчит дед. — Приехала да приехала… Второй человек спрашивает. Что же ей, на бакене зимовать? — Он косится в сторону Семена: — Тебе-то что за дело, приехала она или нет?
Темнота скрывает, как румянец залил щеки пастуха.
— Да так, знаком с ней. На ячейке встречались. Она меня знает.
Дед грубовато отрезал:
— Это ее дело! А мне-то откуда пастухов знать — моя скотина в Волге пасется!
— Конечно, конечно, — торопливо соглашается Семен. — Ну, а я вот отпасся. Полный расчет с общества получил. Оделся, обулся… — В темноте он с удовольствием ощупывает брюки-галифе, похлопывает по голенищу сапога. — Люблю чистенько одеться…